— Да! Давай. Снимай, — игриво прошу я и понимаю, что победил, когда ее губы расплываются в широкой улыбке.
Когда мы оба оказываемся босиком на песке, я беру ее за руку и устремляюсь к воде. Не по сезону тепло или нет, но пляж в октябре – это особый вид холода, от которого перехватывает дыхание и сразу же пробуждает.
Сегодня я очнулся.
— Боже мой! Как холодно! — она пинает воду ногами, а затем обрызгивает меня – вода похожа на крошечные сосульки.
— Так вот чем мы занимаемся, да? — и прежде чем я успеваю произнести последнее слово, она уже бежит по песку, прямо туда, где вода встречается с пляжем.
Я бегу за ней, даже когда она пытается бежать зигзагами и сбить меня с толку.
— Детка, ты забываешь, что это моя работа, — она поворачивается в мою сторону и пытается обойти.
Если честно, если бы я не был профессиональным спортсменом, она могла бы сделать это.
Я ловлю ее, и она вскрикивает. Я поднимаю Уиллоу, перекидываю через плечо и иду дальше в воду. Холод неумолимый, но это не мешает ей смеяться, задыхаться и произносить мое имя.
— Трипп! Что ты делаешь?! — ее смех заразителен, и теперь я трясусь от хохота.
Вода доходит до середины голени – это самое дальнее, что я планировал, но ей не нужно об этом знать. Я опускаю ее перед собой, и вода поднимается выше по ее ноге.
Она визжит, потому что холодно, но использует руку, чтобы обрызгать меня. Океанская вода бьет в лицо, и я слышу плеск ее бега, когда та бросается на песок.
— Поймай меня, если сможешь, — кричит она через плечо.
Ее волосы подпрыгивают, освещенные лунным светом.
Я бегу, и она останавливается прямо у того места, где вода разбивается о берег. Уиллоу позволяет поймать себя. Я обхватываю ее руками и кручусь несколько раз. Звук смеха возбуждает. Сильно. Я опускаю ее на землю, и та встает на цыпочки, чтобы обнять меня за шею.
Наши губы встречаются, как и должно было быть, и этот момент заряжает энергией. Другой. Весь вечер я чувствовал себя на грани.
И когда это происходит, я задерживаю дыхание и чувствую биение сердца в груди. Слышу его в ушах. На пляже, где океан касается пяток, прохладной октябрьской ночью, я знаю, что люблю Уиллоу.
Я обхватываю обеими руками ее лицо и целую так, как она того заслуживает. Она стонет, хватаясь руками за мою рубашку.
— Ло… — произношу я, отрываясь от нашего поцелуя.
Ее глаза добрые и светлые. Почему это так чертовски страшно? Я знаю, что чувствую. Я просто должен это сказать. Или могу подождать?
— Что не так? — беспокойство на ее лице заставляет меня принять решение.
Моя милая девочка, всегда ожидает худшего. Но не сегодня.
— Ничего. Абсолютно ничего. Все… так, как должно быть. Как будто я не знал, как должно быть, до тебя, — я заправляю прядь волос ей за ухо, и она склоняется к моему прикосновению. — Я люблю тебя. Всю тебя, — я целую ее, прежде чем Уиллоу успевает произнести хоть слово.
— Любишь? — спрашивает она тоненьким голосом, луна отражается в золотистых глазах.
— Конечно, люблю.
— Трипп, — она замирает, слова вертятся на языке.
Я знаю, что она их боится, и это нормально. Я могу быть терпеливым. А знаете почему?
Потому что она уже сказала их.
Наблюдать за тем, как спит Уиллоу, стало одним из моих любимых занятий – это успокаивает загруженный мозг. Темные волосы разметались по наволочке, но на самом деле та принадлежит ей. Это кажется правильным, что у нее есть своя сторона кровати. У меня перехватывает дыхание от осознания того, как Уиллоу прочно обосновалась в моем доме, в жизни. Воздух грозит вырваться из легких, и я прикрываю рот рукой, чтобы подавить смех.
В этом нет ничего смешного, ни капельки. Как будто мозг не может понять, как я наблюдаю за девушкой своей мечты, ресницы которой трепещут, губы дрожат, пока та спит.
Был ли я когда-нибудь влюблен?
Черт. Так вот что это такое? Пот струится по шее.
Уиллоу начинает шевелиться, убирая с лица несколько выбившихся прядей волос, и поджимает губы, розовые и припухшие от предыдущих поцелуев. Я стараюсь быть как можно более спокойным, не хочу ее разбудить.
Она что-то бормочет, губы едва приоткрыты, слова неразборчивы. Время от времени она разговаривает во сне, и поначалу это пугало до смерти, но теперь я привык.
Уиллоу делает глубокий вдох и выдыхает. Ее грудь вздымается и опускается в такт.
Но следующие слова она произносит четко.
— Я люблю тебя, — говорит Уиллоу, ухмыляясь во сне.
Она выглядит умиротворенной и довольной.
А я тем временем пытаюсь не прыгать от радости, как гребаный школьник.
То, как она целует меня в ответ, говорит все, что нужно знать. Я хочу дать ей возможность сказать о чувствах, когда будет готова.
— Давай вернемся в комнату, — говорит она, голос мягкий, озорной.
Ей не нужно просить дважды.
— Бери ботинки и запрыгивай, — указываю я, показывая на спину.
Она запрыгивает, и я отношу ее до гостиницы.
Мы добираемся до комнаты, и я опускаю ее перед дверью. Уиллоу смеется, когда я целую ее шею и одновременно пытаюсь открыть дверь.
Я не могу перестать прикасаться к ней.
Мы начинаем целоваться с порога, и на протяжении всего пути в комнату, пока ноги не касаются кровати. Она снимает пальто, и я делаю то же самое. Когда ее руки тянутся к подолу рубашки, скрестив руки перед собой, она смотрит на меня горящими глазами.
Уиллоу чертовски красива, щеки раскраснелись от бега по пляжу. Она прикусывает уже опухшую нижнюю губу и стягивает рубашку через голову.
Я подхожу ближе. Она тянется ледяными руками к низу моей рубашки. Не важно. Я хочу, чтобы они были везде.
— У меня есть идея, — говорю я, помогая снять рубашку.
Теплая вода прогоняет холод, пробирающий до костей, вокруг горы пузырьков. Уиллоу садится между моих ног, прислоняясь спиной к груди, а мои руки обхватывают ее спереди.
— Возможно, здесь слишком много пузырьков, — Уиллоу смеется, пытаясь убрать несколько с лица.
— Неужели есть предел, когда речь идет о пузырьках? — спрашиваю я.
По правде говоря, она права. Я понятия не имел, сколько нужно налить пены. Кажется, пузырьков хватит на несколько ванн.
— М-м-м. Это идеально.
— Я же говорил, что нет предела пузырькам…
— Не только пузырьки. Поездка. Колесо обозрения. Пляж, — она поворачивает голову в мою сторону, и я украдкой целую ее.