В её сладком голосе прозвучала лёгкая жалоба, а губки надулись, и у меня непроизвольно дёрнулся уголок рта. Я громко, с преувеличенной драматичностью вздохнул, посмотрел на потолок, словно обдумывая печальную судьбу своей жизни, а потом протянул руку и взял книгу с её тумбочки.
— Двигайся, — сказал я, будто бы это не был наш каждодневный ритуал.
Мила откинула одеяло и пододвинулась, давая мне место. Я скользнул в постель рядом с ней, и её крошечное, пятигодовалое тельце тут же прижалось ко мне. Я обнял её, прижав к себе крепче. От неё пахло ягодным шампунем, который мама купила ей на день рождения, а на ней были пушистые пижамные штаны в розовую полоску — подарок от моей сестры. Тёплая, уютная, с мягкой ладошкой, которая легла мне на руку. Одно её присутствие заполняло моё сердце до предела.
— Как прошёл твой день? — спросил я.
— Я узнала, что буква «Л» говорит «лллл», как в слове «лев», и что пять плюс два — это семь. А семь — это мой день рождения, поэтому миссис Рэндалл разрешила мне взять указку и вести класс в песне про алфавит.
Детский сад. Моя малышка пошла в детский сад в конце августа. Я не ожидал, что оставить её там и уйти будет так тяжело. Я ведь уходил от неё каждый день на протяжении четырёх лет, что она была моей. Но это было совсем другое. Оставлять её с Рианной — это одно. А вот приводить её в класс, полный детей, которых я не мог гарантировать добрыми, и взрослых, которые были для меня незнакомцами — совсем другое.
Я пробил по базе директора и всех учителей, чтобы убедиться, что среди них нет каких-нибудь подонков. Хотя я прекрасно знал, что государство не выдаст лицензии преступникам. Но всё равно. Я тогда слегка поехал кукухой на пару дней. Единственное, что делало это проще, — видеть, что Мила действительно любит ходить в школу.
— Звучит как отличный день, — сказал я ей.
— Ага. Только Мисси не дала мне поиграть с обручем.
Она снова надула губки, и во мне всё сжалось. Странное чувство — желание защитить её даже от других пятилеток. Когда-то в моей жизни я вообще не хотел быть отцом. Я когда-то пообещал другой светловолосой девочке, что у нас не будет детей, потому что она была категорически против.
— Завтра куплю тебе собственный грёбаный обруч, — буркнул я, голос сел от эмоций.
Мила захихикала.
— Ты опять ругнулся, папа. Ты мне ещё один доллар в банку за ругательства должен.
Я усмехнулся, уткнувшись губами в её волосы. Если я не буду осторожен, в этой банке накопится столько, что ей хватит на колледж.
Мысль о том, что она вырастет и уедет в колледж, снова рванула старые шрамы, которые и так весь день давали о себе знать.
Я оттолкнул эту боль, открыл книгу и начал читать, а моя девочка уютнее свернулась у меня на груди. Сердце раздувалось, раздувалось, раздувалось, пока не стало в четыре раза больше, чем должно быть.
Это было идеально.
Мне больше ничего в жизни не нужно.
Глава 3
Маккенна
Глаза у меня уже слипались после ещё одной двенадцатичасовой смены, когда я направлялась в комнату отдыха для врачей, думая только о кровати и сне. Заворачивая за угол, я едва не врезалась в долговязого, рыжеволосого подростка. Я выставила руку, чтобы предотвратить столкновение, и она слегка упёрлась ему в грудь.
Парень застонал, согнулся пополам, словно я врезала ему со всей силы.
Я широко раскрыла глаза. Я же его едва коснулась. Точно не настолько, чтобы причинить такую боль.
Сердце заколотилось в груди, когда я узнала сына доктора Грегори. Усталость мгновенно улетучилась, её сменила тревога.
— Лейтон, что случилось?
Он выпрямился, обхватил себя за середину туловища, пытаясь стоять ровно. С его ростом, который легко сравнялся с моими сто семьюдесятью семью сантиметрами, это казалось непростой задачей. Он на мгновение прислонился к стене, тяжело дыша.
— Ничего. Я в порядке, — проговорил он, сквозь стиснутые зубы преодолевая боль.
— Ты не в порядке. Совсем. Позвать твоего отца? — я вытащила телефон.
Его глаза тут же расширились, заполнив всё лицо паникой.
— Ради всего святого, только не его, — прошипел он.
Я замерла, колеблясь. Он это заметил и тут же отвёл взгляд, сглотнув.
— Папа знает, — тихо сказал он, по-прежнему избегая моего взгляда.
По спине пробежал холод. Неизвестный, но тревожный. Инстинкт. Память, которую я изо всех сил пыталась загнать обратно в прошлое.
— Можно спросить, что случилось? — осторожно поинтересовалась я, намеренно удерживая голос ровным, чтобы не напугать его ещё больше.
Он всё так же смотрел в пол, водя носком кроссовка по швам кафельной плитки.
— Упал, когда лазал. Это просто ушиб.
Но его дыхание оставалось поверхностным — он явно старался не усугублять боль.
— Отец осмотрел тебя? — я продолжила настаивать, споря сама с собой. Это не моё дело. Он несовершеннолетний. А его отец — мой начальник и уважаемый человек в больнице и в городе.
Желудок сжался от нехорошего предчувствия. Я знала — с пугающей уверенностью — что это был тот самый момент, ради которого я работала и к которому готовилась последние десять лет.
Но теперь, когда он наступил, я боялась.
Потому что я не знала, чем это для меня обернётся.
— Это просто ушиб, — повторил Лейтон, но теперь в его взгляде было что-то новое. Вызов. Или, может, мольба.
Часть меня кричала отпустить его. Пройти мимо.
Но другая часть, та, что помнила, каково это — быть той самой девочкой, которая дала себе клятву стать щитом для тех, кому он нужен, — требовала затащить его в приёмное отделение и немедленно отправить на рентген.
Лейтон оттолкнулся от стены, сделал два шага, но его ноги подкосились, и он рухнул вбок. Я успела подставить плечо, не дав ему упасть, но он заорал от боли. Мы быстро оглянулись по сторонам, и в этот момент я поняла, что была права. И как же я ненавидела это осознание. Ненавидела, что мне придётся это сделать. Но у меня не было другого выбора.
— Давай-ка посмотрим, что там у тебя, — тихо сказала я.
Он не возразил.
С трудом стоял, дышал так часто и неглубоко, что я всерьёз боялась, что он потеряет сознание, и мне придётся звать каталку. А если я позову каталку, его отец узнает. И тогда этот мальчишка не выживет.
Я открыла дверь в ближайшую свободную палату, почувствовав облегчение, что она пустая.
Я помогла ему добраться до кровати. Он сел, зашипев от боли, и рухнул на спину, когда я попыталась его уложить. Когда я собралась отстраниться, он внезапно схватил меня за руку. Сжал так сильно, что его ногти едва не впились в мою кожу. А потом резко разжал.
— Пожалуйста. Не звони моему отцу.
Я с трудом сглотнула, потом взяла табурет на колёсах и села рядом.
— Ты правда получил эту травму, лазая по деревьям? — спросила я. Хотя уже знала ответ.
Он закрыл глаза.
— Не спрашивай.
— Сколько тебе лет?
— Пятнадцать.
Дерьмо на кексе. Я колебалась последнюю секунду, прежде чем сказать.
— Обычно я не могу провести осмотр или оказать медицинскую помощь без разрешения одного из твоих родителей. Но есть определённые обстоятельства, которые позволяют мне обойти это правило.
Я говорила мягко, стараясь дать понять, что могу осмотреть его, если заподозрю насилие, но не произнесла этого слова вслух — не хотела его спугнуть. Если мои подозрения подтвердятся, мне придётся сообщить об этом. Придётся доложить на главу моего отделения. И я уже знала, чем это для меня обернётся.