Рой Грегори был нарциссическим ублюдком, с которым я уже не раз сталкивалась лоб в лоб после того, как отказалась поддерживать его «дружеские» заигрывания.
Губы Лейтона сжались в тонкую линию, его челюсть напряглась.
— Хочешь, я позвоню твоей маме? — спросила я, стягивая резинку с волос, затем снова затягивая её туже и качая ногами, словно балерина.
Оба жеста — старые, выработанные ещё в детстве привычки, от которых я думала, что избавилась. Они раздражали мою мать. Хотя её раздражало вообще любое моё движение.
Лейтон покачал головой, прикусил губу.
— Она знает.
Сердце упало. Когда один из родителей превращает твою жизнь в кошмар, это ужасно. Но когда второй знает и ничего не делает… это совсем другая пытка. И я её знала.
Мой отец, Трэп, пришёл в ярость, когда узнал про маму. Но он не ударил её, хотя был известен своей вспыльчивостью и тем, что лучше было не стоять у него на пути. Но это всё равно было слишком поздно.
Больные воспоминания угрожали захлестнуть меня в этот и без того полный боли день.
Я придвинула табурет к компьютеру, ввела свои данные, затем посмотрела на Лейтона.
— Скажи свой номер социального страхования.
Я официально перешагнула черту. Правильную черту. Но всё равно шагать через неё было непросто. Я просмотрела его карту, и с каждым прочитанным случаем у меня всё сильнее сжимался живот. Перелом запястья — «травма на тренировке по бейсболу». Вывих плеча — «несчастный случай при скалолазании». Синяк на скуле — «упал со скейтборда». Интересно, в скольких из этих видов спорта Лейтон действительно участвовал?
Я слышала, как доктор Грегори нахваливал своего экстремала-сына, но теперь мне казалось, что это была лишь дымовая завеса, прикрывающая то, что происходило за закрытыми дверями.
Я надела перчатки, взяла у Лейтона температуру, измерила давление — то, что обычно делали медсёстры. Я могла бы позвать Салли. Она всё ещё была в смене. Но втягивать её в это я не могла.
Я осторожно провела пальцами по его рёбрам.
Лейтон закатил глаза.
— Держись, Лейтон. Скажи мне, какой у тебя любимый вид спорта?
Он сфокусировал взгляд на мне, нахмурился, задумавшись, и пробормотал что-то о мотокроссе. После осмотра я заказала рентген прямо в палате. Я не хотела возить его по больнице. Я надеялась, что имя в его карте не заставит кого-то побежать докладывать доктору Грегори, но выбора у меня не было. Я не могла подделать данные. Если я не хотела потерять ординатуру из-за этого дела, мне нужно было делать всё по правилам.
Прошёл час, прежде чем техник ушёл, а я получила результаты. Трещины в седьмом и восьмом рёбрах. Больно будет как черт знает что, но угрозы для сердца и лёгких не было. Он поправится.
Я объяснила Лейтону, что увидела на снимках, и что ему нужно делать, чтобы восстановиться. Затем села рядом, катаясь на стуле взад-вперёд, толкаясь носками в пол, сначала одним, потом другим.
— Хочешь рассказать, что на самом деле случилось?
Он посмотрел в окно.
— Я уже сказал.
— Чушь.
Я закатала рукав белого халата, показывая предплечье.
— Эти — от кипятка, — сказала я, демонстрируя десяток выцветших коричневых шрамов.
Я до сих пор помнила, как жгло, как воняло горящей кожей.
Я закатала другой рукав, показывая неровный шрам, тянущийся от локтя почти до запястья.
— А этот? Я якобы упала из домика на дереве, которого у нас не было.
Глаза Лейтона расширились. Но он всё равно ничего не сказал.
Я подняла подбородок, указывая на тонкую розоватую линию под ним.
— Этот был последним. По официальной версии, я упала со скейтборда. В семнадцать лет. Когда у меня никогда в жизни не было скейтборда.
Этот шрам стал последней каплей. После него меня, наконец, вытащили из того ада. Я была одной из счастливиц. У меня был… друг. Семья, которая меня приютила, пока я не окончила школу. Горло сжалось от эмоций и воспоминаний.
Перед глазами всплыло лицо Мэддокса, его ярость в тот день.
Я снова ощутила ту же пустоту.
И ту же бесконечную радость, когда он сказал, что больше никогда не даст мне вернуться обратно.
Визг шин и рёв Форда Бронко 1972 года, принадлежавшего Мэддоксу, прорезали улицу перед моим домом, и я сделала единственное, что могла.
Я побежала.
За спиной с грохотом захлопнулась москитная дверь, а мама заорала моё имя, смешав его в одну неразборчивую ругань с проклятьями и алкоголем.
Сердце грохотало в груди, внутри меня бушевала буря, но я не остановилась, пока не втащила себя на пассажирское сиденье.
— Поехали! — закричала я.
Мэддокс не заставил себя просить дважды. Он вдавил педаль в пол так резко, что моя голова откинулась назад, ударившись о сиденье, а ветер закружил вокруг меня, вплетаясь в мои длинные волосы, прилипая к крови на подбородке.
Крыша у Бронко была снята, и мы неслись по улицам с такой скоростью, что, если кто-то нас увидит, Мэддокс наверняка получит штраф.
Он молчал, пока мы не оказались на полпути к озеру.
Я перевела взгляд на его новообретённые мускулы, растрёпанные волосы цвета тёмной карамели, на его ярко-голубые глаза, сверкающие в угасающем солнце. То, что он увидел во мне, заставило его дёрнуть руль.
Машину резко качнуло, и мы чуть не слетели с дороги, но он тут же выровнял её обратно на асфальт.
— Ты вся в крови! — прорычал он.
Меня скрутило изнутри, желудок сжался от кислоты.
Я ненавидела, что он знал об этой части моей жизни. О маме-алкоголичке, которая ненавидела меня настолько, что могла ударить за любое неловкое движение.
Но именно он был первым, кто узнал. Единственным, кому я рискнула сказать правду — с того самого дня, как он нашёл меня, дрожащую от страха, прячущуюся в сарае за баром его дяди, пока мама орала проклятия из дверного проёма нашего жалкого дуплекса.
— Тебя в больницу отвезти, МаК? — его голос надломился, пропитанный тревогой и болью.
— Нет, — ответила я, прижимая к подбородку кухонное полотенце, которое успела схватить по дороге.
Очередная причина ненавидеть меня. Очередная «долговая яма», в которую я загоняю её. Мы молча доехали до озера. С тех пор как он получил права, это место стало нашим убежищем.
Мэддокс загнал Бронко к самой воде, а я забралась на заднее сиденье. Внутри всё ещё царил хаос: рваная обивка, ржавые боковины. Но двигатель работал ровно и мощно. Мэддокс потратил каждую копейку, заработанную тасканием сена, расчисткой навоза и уборкой столов в закусочной Тилли, чтобы накопить на покраску и новую обивку.
Скоро всё это будет переделано.
Я потянулась за пушистым пледом, который он всегда держал в машине, и наткнулась на небольшой кулер. Растянула одеяло, а Мэддокс тем временем забрался рядом. Он включил нашу любимую радиостанцию на древнем бумбоксе, который откопал в сарае у дяди — среди вещей, оставшихся от его прабабушки, когда она ещё снималась в Голливуде.
Он открыл кулер, достал оттуда две банки пива, явно стащенные из холодильника его старшего брата, и протянул мне одну.
Было ли это проблемой, учитывая, что моя мать алкоголичка? Вероятно. Но меня это не волновало. Я просто хотела расслабиться. Хотела сбежать от её криков. Хотела притвориться, что мне не придётся возвращаться домой, когда эта ночь закончится.
Мэддокс лёг, потянув меня к себе. Каждое его прикосновение будоражило кожу, отгоняя холод и боль. Я хотела большего. Хотела его губ на своих. Хотела, чтобы его руки скользили по моей коже, заставляя меня чувствовать себя живой.