Я совершенно разбита. Но маленькие жеребята со сломанными костями ждать не могут.
— Я уже проснулась, пап.
Я дотягиваюсь до лампы и включаю свет.
Мой детский уголок проявляется в полутьме. Родители бережно сохранили его, превратив в нечто вроде музейной экспозиции — памятник моему подростковому обожанию Пита из «Голодных игр» и любви к цветку барвинка.
Это мило. И немного странно. Но, наверное, так бывает, когда ты единственный ребёнок в семье. Всё же приятно знать, что у меня всегда есть место, куда можно вернуться, когда чувствуешь себя потерянной, грустной или одинокой. Мне повезло.
И я очень, очень хочу спать.
К тому же… я действительно попросила Уайатта научить меня, как правильно флиртовать вчера вечером? У меня сбивается дыхание, когда вспоминаю, как он сжал моё запястье, его пристальный взгляд.
Самое удивительное? Это сработало. Бек и я протанцевали не одну, а целых две песни, прежде чем я струсила и спряталась в дамской комнате вместе с Молли и её подругой Уилер. Я бы продолжала танцевать, но чувствовала себя так ужасно неуклюже, что весь момент был испорчен. Хотела бы я быть чуть более раскованной с ним. Расслабленной. Может, тогда у нас обоих был бы хороший вечер.
— Я уже оделся, — говорит папа. — Кофе готов. Возьмём с собой, всё расскажу по дороге.
Несмотря на то, что в последнее время он всё время ворчит на меня по любому поводу, я не могу не улыбнуться. Он действительно заботится обо мне.
Вздрогнув от утренней прохлады, я натягиваю джинсы, футболку, толстовку и тёплые носки. Без понятия, придётся ли нам работать в стойле или прямо на улице, но работа ветеринара в ледяных просторах северной части штата Нью-Йорк приучила меня всегда одеваться слоями и быть готовой к худшему. В Южном Техасе не бывает таких морозов, но ноябрьская ночь всё равно совсем не тёплая.
Вытащив каппы, я чищу зубы и стараюсь не думать об Уайатте. Скорее всего, через полчаса мне предстоит операция, и лучше бы мне сосредоточиться. Вспомнить статьи, которые я читала на прошлой неделе о том, как модифицировать технику двойного остеосинтеза при лечении переломов у лошадей.
Усыплять жеребёнка — последнее, чего бы мне хотелось этим утром. Или когда-либо. Значит, придётся спасать её ногу.
Но я устала. И мысли снова возвращаются к тому ощущению, когда мой палец случайно соскользнул внутрь джинсов Уайатта. Под слоем ткани — тёплые, крепкие мышцы. Он явно в отличной форме.
И, кажется, он носит брифы. Я почувствовала плотную, гладкую резинку пояса. И ещё — как уверенно он обнял меня за талию, как легко двигался…
— Салли, милая, кофе готов! Нам пора выдвигаться!
Я вздрагиваю от голоса папы снизу. Сполоснув щётку, собираю волосы в хвост и выключаю свет.
Пора работать.
Мама уже поехала в Новый дом на ранчо Лаки Ривер, где она работает шеф-поваром и готовит завтрак, обед и ужин для десятков сотрудников пять дней в неделю. Так что в пикапе F-150, который папа водит столько, сколько я себя помню, только мы вдвоём. Перед выездом я проверила, все ли хирургические инструменты и портативный рентген-аппарат на месте.
Греясь горячим кофе, я смотрю в тёмное окно.
— Куда едем?
— На ранчо Уоллесов.
У меня сжимается живот. Это ранчо принадлежит Беку и его семье. Они занимаются разведением лошадей и, насколько я слышала, собираются ещё и тренировать баррел-рейсеров. Его отец, Дейл Уоллес, даже арену строит на их участке.
Они работают в таких масштабах, что у них есть свой ветеринар. Вэнс немного моложе моего отца — ему около сорока с хвостиком, добрый человек и отличный врач. Если уж он не справился, значит, дело действительно серьёзное.
— Значит, перелом сложный.
Я делаю ещё один глоток кофе, обжигая язык.
— Да. И она попросила именно тебя.
— Кто?
— Ава Бартлетт. Она новый тренер у них, только на этой неделе начала работать. Кажется, раньше занималась баррел-рейсингом. В общем, она позвонила в панике, сказала, что Вэнс растерян. А он ей ответил, что тебе и нужно звонить.
От такого признания в мой адрес у меня расправляются плечи. В последнее время я чувствую себя более потерянной, чем когда-либо. Работа, которую я недавно приняла, совсем не вызывает у меня восторга. Но вот это — моя репутация, мои старания — я этим чертовски горжусь. Я люблю своё дело.
И приятно осознавать, что я нужна сообществу, в котором выросла и которое люблю всей душой.
— Приятно, да? — папа бросает на меня взгляд. — Вот бы и я был таким человеком, к которому обращаются по таким вопросам. У тебя талант и ум, которых у меня никогда не было. Я рад, что ты не останешься в Хартсвилле и не упустишь свой шанс.
И вот теперь у меня сжимается грудь. Я протягиваю руку и похлопываю его по предплечью.
— Здесь хорошая жизнь, и ты это знаешь. К тому же ты незаменим во многом, не менее важном.
Он пожимает плечами.
— Возможно. Но иногда сложно не задумываться о том, что мог бы быть лучше, мог бы сделать больше.
Когда на прошлой неделе мне позвонил научный руководитель и предложил работу, папа был так горд, так счастлив, что у него буквально выступили слёзы. Но за его радостью я уловила и другое — тяжёлую тень сожаления. Я знаю, что он мечтал когда-то получить такой звонок, но так и не дождался. Я понимаю, почему он так вовлечён в мою карьеру — эта работа могла бы быть его шансом, но вместо этого досталась мне. И всё же из-за этого на меня давит огромная ответственность воспользоваться этой возможностью.
Я также думаю, что папа мне немного завидует. Он любит свою работу и ценит ту прекрасную жизнь, которую они с мамой построили в нашем маленьком городке, но у него никогда не было той поддержки, ни финансовой, ни другой, которую он всегда давал мне. Наверное, он сам иногда задаётся вопросом, насколько далеко мог бы продвинуться, если бы его родители уделяли его образованию чуть больше внимания. Они были ранчерами, и, по словам папы, «за душой у них не было ни гроша». Мой дед даже не закончил школу, так что уже само поступление папы в колледж, а затем и в ветеринарную школу, стало большим достижением.
Я знаю, что он этим гордится. Я также знаю, что папа умный, амбициозный человек, и сожаления о своей карьере преследуют его. Он не хочет, чтобы у меня было так же. Надо помнить, что давление, которое он на меня оказывает, исходит из лучших побуждений.
Надо помнить, что как только я переболею ковбоями, мне будет куда проще вернуться в Нью-Йорк.
Допив кофе, я беру папин телефон и набираю Аву на громкой связи. Она рассказывает, что случилось — жеребёнка по кличке Пеппер случайно получила удар от матери, а затем включает видеосвязь и показывает её в стойле.
— Бедняжка, — вздыхаю я. — Выглядит жутко.
— Ты сможешь её вылечить? — спрашивает Ава. — Вэнс не звучал слишком оптимистично.
Я придвигаю экран ближе и прищуриваюсь. Для точного диагноза нужны рентгеновские снимки, но, похоже, у Пеппер перелом пястных костей. В голове уже выстраивается план лечения — две стальные пластины для стабилизации, несколько винтов. К счастью, проволочные стяжки, скорее всего, не понадобятся.
— Не хочу давать обещаний, но у меня уже есть идеи. Мы будем у вас… — я киваю на папу.
— Через двадцать минут.
— Отлично. — В голосе Авы слышится облегчение. — Жду вас.
Ранчо Уоллесов уступает только Лаки Ривер по уровню оснащённости и красоте. Даже в темноте видно, насколько оно ухоженное и организованное. Аккуратные изгороди тянутся вдоль асфальтированной дороги, ведущей к огромному, великолепному белому амбару.