Кажется, его смелость заразительна.
— Надень пальто, Салли, — предупреждает Уайатт.
Я выпаливаю слова, пока не потеряла решимость:
— Я забыла, как целоваться. Нет, подожди, чепуха. Я умею целоваться. Просто не умею отключать голову и… просто потеряться в моменте. Потеряться в поцелуе. Мне бы не помешала практика.
Он замирает.
— Ты серьёзно?
— Ну, я как бы могу обойтись и без этого. — Нервный смешок. — Но я не могу сказать, что получаю от этого удовольствие…
— Просто обходиться — это удручающе. — его челюсть напрягается.
— Вот именно. — Я делаю шаг вперёд на дрожащих ногах и поднимаю сигарету. — Можешь забрать её обратно. Но я не останусь, чтобы смотреть, как ты её куришь.
Его ноздри раздуваются, пока он переводит взгляд с меня на сигарету и обратно. Мне нужно убедиться, что он тоже готов переступить эту черту. Действия говорят громче слов. А пока что всё, что он мне дал — это… ну, откровенно говоря, очень милые, пугающе сексуальные слова. Но всё же — это только слова. Он так и не сделал никакого шага.
— Бери. — Я прижимаю сигарету к его груди. — Прости, что сказала то, что сказала о поцелуях. Я и так уже слишком многого у тебя просила.
Он перехватывает меня за запястье, и у меня тут же учащается пульс от того, насколько уверенно и крепко он меня держит.
— Не делай так.
— Не делать что?
— Не решай за меня заранее, что ответ будет «нет», даже не задав вопроса. Просто задай, чёрт возьми, вопрос, Салли.
Уголки моих губ подрагивают, даже несмотря на то, что я смутно осознаю — я, возможно, сейчас просто возьму и грохнусь в обморок.
— Ну, знаешь, говорят, что если делать предположения, то можешь оказаться в заднице.
— Спроси.
Теперь мой голос дрожит, когда я говорю:
— Поцелуешь меня?
— Как тебе нравится?
— Не знаю. Как и всем?
Он шумно втягивает воздух через нос.
— Я не повторю этот вопрос, Сал. Тебе нужно быть конкретной. Иначе ты не получишь то, что ищешь.
Я замираю на одно паническое сердцебиение, потом на другое.
Не загоняй себя. Делай ход.
— Я… хочу почувствовать что-то. Хочу, чтобы время остановилось и я оказалась именно там, где должна быть. Чтобы не хотелось быть в другом месте, с другим человеком, потому что сам поцелуй настолько чертовски потрясающий. Я хочу утонуть в нём. Просто… да, я хочу чувствовать.
— Ага. Значит, тебе нужна трансцендентность. — он касается костяшкой пальца козырька своей шляпы, откидывая её назад — так же, как делал в амбаре.
Лукавая искра в его глазах заставляет меня чувствовать себя чуть менее неуверенно.
— Что-то вроде того, да.
С каких пор наклониться к нему стало таким естественным? Обычно мы не стоим так близко.
Хотя, если уж на то пошло, мы и не обсуждаем обычно, как будем целовать друг друга, после откровенного флирта, наполненного касаниями игры в Техасский Холдем.
Сегодня точно ночь открытий.
И, честно говоря, мне нравится это ощущение — будто я заново проживаю свои «впервые». Первый свидание. Первое знакомство с родителями.
А теперь — первый поцелуй.
— Повезло тебе, — о боже, о боже, Уайатт скользит рукой к моему лицу, его ладонь легко направляет мои губы вверх, — я в хороших отношениях с Богом. Скоро ты будешь часто произносить Его имя. Хотя, в конце концов, я бы хотел, чтобы ты произносила моё.
Я обожаю, что он всегда знает, когда именно мне нужно рассмеяться.
Моя кровь кипит, голова кружится, я так волнуюсь, что, кажется, просто разорвусь на части. Но в этом касании — в его нежном, лёгком, естественном прикосновении — есть что-то одновременно успокаивающее и до неприличия возбуждающее.
Я смеюсь.
А потом он наклоняется.
Последнее, что я вижу, прежде чем он прижимает губы к моим — это мужественный изгиб его шеи.
Его нижняя губа идеально ложится между моих.
Глава 12
Салли
ИЗ КОВБОЕВ ПОЛУЧАЮТСЯ ЛУЧШИЕ ЛЮБОВНИКИ
Уайатт ловит мой смех в поцелуе.
Его медленный, мягкий, до неприличия тёплый поцелуй, который уже через две секунды оказывается таким восхитительным, что мне приходится закрыть глаза, ошеломлённой самим фактом того, что меня целует Уайатт, мать его, Риверс.
Держа меня на месте, он проникает языком в мой рот. Глубоко, неторопливо, почти лениво. Меня разрывает от вспышки желания, и тяжесть между ног становится почти невыносимой.
Он втягивает в себя мою верхнюю губу, подталкивая меня раскрыться для него.
На секунду я колеблюсь. Я не врала, когда сказала, что забыла, как это делается.
А вдруг я слишком мокрая? Вдруг я слишком рвусь или, наоборот, недостаточно?
А вдруг я просто отвратительно целуюсь?
Но Уайатт, похоже, не испытывает ни капли сомнений. Ни в своих способностях, ни в моих. Он продолжает целовать меня глубоко, терпеливо, как будто у нас есть на это целая вечность. Как будто его не волнует ни слюна, ни посторонние взгляды.
Хотя… а если кто-то нас увидит? Что мы тогда скажем? Бека давно уже нет. Этот поцелуй совершенно точно не имеет к нему никакого отношения. Это всё, всё про нас. Меня и Уайатта.
Его борода царапает мою щёку, подбородок. Мне нравится это ощущение, эта интимная грубость. Не раздумывая, я поднимаю руку и запускаю пальцы в его густую, жёсткую щетину.
Низкий, тёмный звук прокатывается сквозь его грудь. Ему это нравится.
Я повторяю, проводя пальцами по жёсткой линии его челюсти, а потом легко касаясь мизинцем верха его шеи.
Ещё один глухой рык. Он хорошо даёт понять, что ему нравится.
Стоп… Уайатту правда нравится меня целовать?
Да. Ответ приходит быстро, без тени сомнений. Такой страсти, такой голодной жажды нельзя подделать.
Я тоже не собираюсь ничего подделывать.
Я жду, когда мысли начнут шевелиться в голове, когда начнётся этот знакомый внутренний монолог — сомнения, вопросы, отговорки.
Но вместо этого мысли оказываются на удивление… чёткими. Ясными.
Уверенными.
Не поймите меня неправильно, я до чёртиков боюсь, что этим поцелуем разрушу нашу дружбу. Но я не боюсь целовать его. Не боюсь, когда он касается меня вот так, когда его уверенность словно подталкивает меня навстречу. Когда в этом прикосновении читается безмолвное обещание, что всё будет хорошо.
Я проникаю языком в его рот. Легко, осторожно, достаточно глубоко, чтобы уловить привкус пива — чистый, землистый солод.
Уайатт снова рычит, на этот раз сопровождая звук движением, он шагает вперёд, прижимаясь ко мне всем телом. Но моё чёртово пальто мешает, поэтому я позволяю ему упасть на землю, обвиваю ладонью его лицо, выгибаю спину, позволяя нашим бёдрам слиться в одно целое.
Я горю изнутри, а Уайатт, расставив ноги, ловит между ними мои. Его поцелуй становится ещё жаднее, его зубы впиваются в мою нижнюю губу и чуть тянут её.
За закрытыми веками разлетаются искры.
Вдруг я сама начинаю издавать звук — высокий, смущающе прерывистый стон, который я пытаюсь подавить, но не могу.
Уайатт усмехается, его ладонь скользит к моей талии, пока он шепчет в мою шею:
— Смотри-ка, ты мне говоришь, что тебе нравится. Молодец, Солнце. Продолжай говорить со мной своим телом, ладно?
Ах, если бы и моё сердце было таким же смелым.
Есть в этом какая-то ирония — в том, что я без проблем говорю о том, чего хочет моё тело, но не могу признаться в том, чего жаждет моя душа.
Я говорю себе, что это нормально. Что на данном этапе я возьму всё, что могу.
И я должна помнить, что уезжаю.
Даже если бы Уайатт был открыт для любви, а он точно нет, это было бы глупым решением для нас обоих.