Кто-нибудь, ущипните меня. Я до сих пор не могу поверить, что могу вот так его касаться.
Я поднимаю руку немного выше, сгибаю пальцы, щекочу его и он тут же резко дёргается в седле, судорожно втягивая воздух. Видеть, как он так смеётся, заставляет и меня смеяться. Так сильно, что я сама не могу дышать.
— Ты же знал, — выдыхаю я, — что я так сделаю. Как ты... — я задыхаюсь, — забыл, насколько ты боишься щекотки?
— Потому что… — проходит секунда. Ещё одна. — Потому что рядом с тобой… иногда трудно думать.
Мои пальцы застывают. И внутри меня тоже всё замирает, когда взгляд Уайатта встречается с моим.
Лёгкий ветерок шевелит длинные, взъерошенные пряди у него на затылке. Он так близко, что я могу рассмотреть медные оттенки в его бороде.
Я даже не осознаю, что смотрю на его губы, пока эти губы не приближаются.
Ближе. Намного ближе.
Уайатт собирается меня поцеловать, да?
Пульс взлетает, губы покалывает в предвкушении, и вдруг…
— Привет, друзья.
Мы с Уайаттом тут же отстраняемся при звуке голоса Сойера. Чёрт, как мы его не услышали? Он ведь на лошади, шагает прямо к нам. Перед ним в седле сидит Элла, его трёхлетняя дочь. На ней розовый шлем для верховой езды, идеально сочетающийся с её розовыми сапожками.
— Доброе утро, Сойер, — я улыбаюсь малышке. — И тебе тоже, Элла. Мы как раз… собирались вас поискать.
Губы Сойера дёргаются в сдержанной ухмылке.
— Правда?
— Элла поедет с дядей Уай? — девочка тянет ручки к Уайатту. — Элла его любит.
— Дядя Уай выглядит так, будто сейчас пытается посадить к себе в седло кое-кого другого, — Сойер прочищает горло. — В смысле… взять с собой.
— Ты можешь не начинать? — румянец поднимается по шее Уайатта.
Сойер смотрит на меня.
— Ладно, только потому что Салли мне нравится. Простите, если мы вам помешали.
— Вы нам совсем не помешали, — отвечаю я слишком бодро. — Просто Уайатт мне денег должен, вот и всё.
— Она попыталась украсть их, залезая ко мне в карман.
Сойер ухмыляется.
— Тут напрашивается шутка про карманы и ракеты, но я её не озвучу, всё-таки дети рядом.
— Ненавижу тебя, — устало выдыхает Уайатт.
Элла болтает ножками, всё ещё тянет руки к нему.
— Элла тебя любит!
— Ах да! Как я мог забыть? — Уайатт направляет лошадь к Сойеру. С лёгким усилием он поднимает девочку из седла, громко чмокает её в щёку и усаживает перед собой. — Я тоже тебя люблю, Элли Белли Бу.
Моё сердце пропускает удар.
Как будто Уайатт и без того недостаточно горяч. Теперь он ещё и милый до невозможности, обнимая свою племянницу.
Клянусь Богом, я сгорю заживо ещё до того, как мы с ним успеем расстегнуть друг на друге хоть одну пуговицу.
— Мы с Салли собирались проверить стадо, — говорит Уайатт. — Присоединитесь?
— Нам как раз туда и надо, — кивает Сойер. — Эта маленькая соня, — он кивает на Эллу, — проснулась только после семи.
Уайатт обнимает девочку, нежно покачивает.
— Красавицам нужен сон, да?
— Поехали, поехали! — Элла возбуждённо болтает ногами.
Уайатт смеётся.
— Ладно, ладно, поехали. Ты как, Солнце? — он смотрит на меня.
Во рту пересыхает. Я сглатываю.
Лучше бы он перестал сегодня быть таким.
Сначала эта откровенность за кофе. Потом гонка, смех. Почти поцелуй. Его забота о племяннице.
А теперь это.
Он проверяет, всё ли со мной в порядке после того, как его брат чуть не застукал нас в этом… почти поцелуе.
Уайатт Риверс мог бы быть чёртовски хорошим парнем.
Что совсем не укладывается в голове, потому что, кажется, этот человек в жизни не состоял в моногамных отношениях. И всё же он попросил меня не спать ни с кем другим, не так ли? А значит, по сути, мы моногамны.
Эта мысль вызывает у меня тёплую волну в груди, даже несмотря на то, что я тут же ругаю себя за излишние фантазии. Да, мы моногамны в том смысле, что не делим постель с кем-то ещё. Но состоим ли мы в отношениях?
— Всё хорошо.
Мы едем ещё минут двадцать. Я слышу и чувствую стадо ещё до того, как оно появляется в поле зрения. Пятнадцать тысяч голов скота — это земля, дрожащая под копытами, густой запах навоза в воздухе и низкое, непрерывное мычание.
Мы пересекаем гребень холма, и у меня перехватывает дыхание. Перед нами во всей осенней красе раскинулась Техасская холмистая местность. Бледная земля вспыхивает яркими красками последних оставшихся на деревьях листьев. Вдалеке виднеется река Колорадо — толстая синяя лента, отражающая ещё более глубокий оттенок безоблачного неба.
А дальше — стадо.
Коровы, сколько хватает глаз. Бурые, чёрные, пятнистые. Лонгхорны, ангусы. Одни огромные, другие совсем молодые, не старше года. Беременных коров можно сразу отличить по набухшим выменам и округлившимся животам, из-за которых они похожи на огромные бочки на тонких ногах.
— Мууу-мышки! — визжит Элла, указывая пальчиком.
Уайатт наклоняет голову, заслоняя её лицо от солнца своей шляпой.
— Хочешь поближе?
— Поехали! — тут же соглашается она.
Он наклоняется чуть ниже:
— Только если ты поцелуешь дядю Уая.
Улыбаясь, Элла целует его в подбородок, а затем морщит носик.
— Ты колючий, как папа.
О, не мне ей это объяснять.
Моё лицо до сих пор слегка чувствительно. Сегодня утром мама даже заметила, что у меня покраснело горло, и мне пришлось срочно выдумывать какую-то чушь про аллергию на новый гель для умывания.
Как же я хочу снова жить одна. Жаль только, что моя следующая квартира будет в Итаке, Нью-Йорк.
На самом деле, я хотела бы, чтобы она была здесь.
И чтобы я снимала её вместе с одним конкретным ковбоем.
Уайатт первым направляется вниз с холма, а мы с Сойером следуем за ним на несколько шагов позади.
— Похоже, вам с Уайаттом вчера было весело, — говорит Сойер негромко. — Он мне сказал…
— Я знаю, — я снова краснею. — Всё понимаю, Сойер. Да, это немного странно, что мы притворяемся парой. Но Уайатт выручает меня, и я ему за это благодарна.
— Уж больно вы хорошо притворяетесь.
Я пожимаю плечами.
— Мы давно знаем друг друга. Это помогает.
— Так. И ты даже не рассматриваешь вариант встречаться с моим братом, потому что?..
Мне становится жарко.
— Потому что Уайатт — это Уайатт. Он не хочет ни с кем встречаться. Тем более со мной.
Сойер бросает взгляд на брата.
— Я бы не был в этом так уверен. Думаю, он хочет быть с кем-то. Хочет осесть. Просто боится снова рисковать сердцем после того, что случилось с нашими родителями.
Моё собственное сердце болезненно сжимается.
— Это логично. Никто не хочет снова переживать такую боль… такую потерю.
— Ты делаешь его лучше, знаешь? Он всегда счастливее, когда проводит время с Салли Пауэлл.
Я молчу, не зная, что сказать.
— Так было и с ним, и с мамой, — продолжает Сойер. — Они были как два сапога пара, со своими книжками и сладкоежками. Сладкоежками? Или сладкими зубами? Как тут правильно?
Я смеюсь.
— Без понятия.
— Надо будет у Кэша спросить. Но суть в том, что с тех пор, как она умерла, он никого не подпускал близко.
Он делает паузу.
— Никого, кроме тебя.
Я краем глаза смотрю на Уайатта. Он, как всегда, держит поводья в одной руке, а второй обнимает Эллу. Он наклоняется, что-то шепчет ей, и я слышу, как она смеётся сквозь шум стада.
Глаза вдруг начинают щипать. Я моргаю и быстро вытираю нос.
— Ты в порядке? — спрашивает Сойер. — Я не хотел…