— Привет. — Я улыбаюсь и оглядываюсь через плечо. — Ты меня нюхаешь?
— Ага. Ты вкусно пахнешь. Как прошёл день?
— Теперь уже лучше. А у тебя?
— Великолепно. Утром успешно починила бедренную кость, а потом во время обеда ездила верхом с табуном Хановеров. Отличный день.
Я поворачиваюсь, протягиваю ей бокал, поднимая свободную ладонь.
— Чёрт да, день был крутой. Горжусь тобой, Солнце.
Она даёт мне пять, но вместо того, чтобы опустить руку, хватает меня за ладонь, переплетая наши пальцы, и встаёт на цыпочки, чтобы поцеловать.
— У меня для тебя кое-что есть.
— Да ну? — Я цепляю палец за пояс её спортивных штанов, улыбаясь, как дурак.
Я обожаю её жадность. Она жадна до жизни, до новых впечатлений, до еды, до секса, до сна, и мне чертовски приятно быть тем, кто потакает её желаниям.
Она закусывает губу.
— Ну, это тоже тебя ждёт. Но у меня для тебя подарок. — Разворачивается, хватает большую бумажную сумку, которую принесла с собой, и протягивает мне, её глаза сверкают от возбуждения. — Надеюсь, тебе понравится.
Я моргаю. Когда в последний раз мне дарили настоящий подарок? На день рождения Пэтси всегда печёт мой любимый техасский пирог, а братья тащат в Рэттлер, чтобы напоить вусмерть. Иногда Элла дарит мне свои поделки, которые делает в школе. Кстати, её бабочка из кофейного фильтра и прищепки до сих пор висит на моём холодильнике.
Но когда кто-то в последний раз купил мне что-то? Не помню.
Ставлю бокал на столешницу и беру сумку. Внутри лежит прямоугольная коробка, завернутая в бумагу с принтом ковбойских сапог.
— Миленько, — говорю, вытаскивая коробку. Она тяжёлая.
Салли облокачивается на стол.
— Это не моя заслуга. В магазине упаковали.
У меня ёкает сердце.
— В каком магазине?
— В том очаровательном маленьком книжном в Лаббоке. Я съездила туда сегодня после обеда, потому что для Уайатта Риверса только лучшее.
Она бросает мне мою же фразу — ту, что я сказал про дорогую ковбойскую шляпу, которую купил специально, чтобы хорошо выглядеть перед ней. И я просто без ума от её сообразительности, от того, насколько она заботится, от того, как трудно мне дышать от переполняющего меня счастья.
— Не стоило, — хрипло говорю я.
— Я захотела. — Салли кивает на свёрток. — Открывай.
Я стараюсь, чтобы руки не дрожали слишком сильно, аккуратно просовываю палец под шов упаковочной бумаги и поддеваю скотч.
Салли смеётся.
— Бумагу можно порвать.
Но я не хочу её рвать. Я хочу сложить её и сохранить. Запомнить этот момент навсегда.
Бумага спадает, и передо мной оказывается полный комплект книг Маленького дома в прериях.
Я не знаю, смеяться мне, плакать или орать от восторга.
Горло перехватывает.
Это просто, блядь, книги.
Но когда я поднимаю взгляд на Салли, нам обоим ясно, что они значат гораздо больше.
— Раз уж вы с мамой так любили эти истории, я подумала, что мы могли бы перечитать их вместе, — говорит Салли, и я замечаю, что её глаза тоже чуть влажные. — Так мы будем хранить её память, как думаешь?
Её внимательность. Её настойчивость в том, чтобы я не задвигал свои чувства и не прятал свою боль. Её смелость, с которой она смотрит в лицо тому, что нелегко принять. Я не нахожу слов.
Я — тот самый парень, у которого всегда есть что сказать. Который не может удержаться от шутки, от язвительного замечания, от подначки.
А сейчас я так чертовски люблю эту девушку, что буквально не могу говорить.
На секунду мне даже кажется, что у меня сердечный приступ.
Господи, пожалуйста, не дай мне умереть, когда жизнь только начала налаживаться.
Но знаешь что? Сердце продолжает биться. Лёгкие продолжают дышать. Кровь продолжает циркулировать, заставляя меня чувствовать себя живым как никогда.
Да, страшно. Но я ведь всё ещё стою на ногах, не так ли? Говорю о маме, возвращаюсь к прошлому — и это меня пока не убило.
Чёрт возьми, да я в порядке.
— Спасибо, — выдыхаю я.
Салли ставит свой бокал и бережно забирает у меня книги.
— Пожалуйста. С чего начнём? — Она срывает пластиковую упаковку. — По порядку? Или сразу с твоей любимой? Я люблю Маленький домик в Больших лесах, но Фермерский мальчик — это определённо про тебя. А может, начнём с Этих счастливых золотых лет? Не помню, чтобы там был явный секс, но мы всегда можем что-нибудь добавить для пикантности. Господи, слушай, что я несу. Ты сделал из меня полную извращенку.
— Салли...
— Знаю, знаю. Будто ты против. Я, если честно, тоже. — Она проводит пальцами по корешкам книг, разглядывая их. Они в клетчатых обложках, цвета пасхальных яиц — пастельно-голубые, нежно-розовые, сиреневые. — Они такие красивые, правда?
— Салли…
Она поднимает голову, хмуря брови, когда замечает выражение моего лица.
— Чёрт, это слишком приторно, да? — Щёки её заливает румянец. — Или слишком больная тема? Прости. Я просто надеялась, что это поможет…
— Салли…
— Уайатт, правда, всё нормально…
Но она не успевает договорить, потому что я хватаю её — одной рукой за талию, другой за лицо. Направляю её подбородок вверх, наклоняюсь и прижимаюсь к её губам так, что её верхняя губа ложится в выемку между моими. Она закрывает глаза.
Я скольжу языком в её рот, ощущая вкус своей, нет, нашей зубной пасты. Мы всегда пользовались одной и той же, но теперь у нас один тюбик.
Странно ли, что я нахожу это романтичным?
Наконец, я отрываюсь, жадно хватая воздух, и опускаю лоб на её лоб.
— Значит, книги тебе всё-таки нравятся, — говорит она густым, радостным голосом.
Я фыркаю, моё дыхание шевелит тёмные пряди, упавшие ей на лицо.
— Я их, блядь, люблю, Салли. Почти так же сильно, как тебя.
Её ресницы дрожат, задевая мои щеки, когда она резко распахивает глаза. Я встречаю её взгляд. С такого расстояния я вижу в её радужках рыжеватые крапинки, от которых они кажутся пылающими.
Сердце грохочет, но каким-то чудом голос остаётся ровным.
— Не смотри так удивлённо, Солнце. Я влюблён в тебя. Давно уже.
Её губы раскрываются. Затем закрываются. Затем снова раскрываются.
— Правда?
Искренний удивлённый тон заставляет мою грудь сжаться.
— Правда. Я понял это у реки, сразу после смерти родителей. Но, думаю, влюбился в тебя ещё задолго до этого.
— Боже мой. — В её глазах стоят слёзы. — Твоё тату… Господи, Уайатт. Почему ты мне не сказал?
Я пожимаю плечами, словно не терзал себя этим вопросом годами. Десятилетиями.
— У тебя было столько дел, столько целей. Ты всегда стремилась высоко, и я не хотел стоять у тебя на пути.
Она вцепляется в мою рубашку.
— Не заставляй меня цитировать самую приторную, и в то же время лучшую, любовную песню в истории.
— Какую?
Салли смотрит мне в глаза с таким отчаянным выражением, что мой пульс сбивается с ритма.
— Ты не думал, что, даже если бы захотел, не смог бы меня удержать? Ты не препятствие, Уайатт. Ты, блядь, ветер под моими крыльями.
Я взрываюсь громким, облегчённым смехом.
— Офигенная песня.
— Лучшая. Но я хочу, чтобы ты знал — чтобы ты понял. — Она дёргает мою рубашку с досадой. — Я тоже была влюблена в тебя. С… да с самого начала, по сути.
Глаза у меня жжёт. Тело дрожит. Внутри бушует буря из злости, печали, облегчения.
— Мы с этим облажались, да?
Она качает головой, зажмуривается, когда слёзы переливаются через край.
— Ты придаёшь мне уверенность. Ты заставляешь меня смеяться. Ты слушаешь. Ты всегда рядом, Уайатт. — Она открывает глаза. — Несмотря на то, что сам несёшь не самый лёгкий груз.