Поставив сковороду на плиту, Ари развернулась ко мне.
— Зачем ты это сделала?
— Мне казалось, что так нужно.
Я нервно крутила уголок подставки под тарелку.
— Я слишком сильно в него вовлеклась. В нас.
Я с трудом сглотнула подступивший ком.
— Думаю… думаю, что я его люблю. Точнее, знаю.
— Ох, Мэйбл.
Я закрыла лицо руками.
— Боже, мне кажется, я не делаю ничего, кроме как плачу последние сутки. В постели. В душе. Лежа лицом вниз на диване. Ты когда-нибудь плакала, сидя на унитазе? Уверяю тебя, ничего более жалкого представить невозможно.
— Бедняжка.
Ари села рядом и начала гладить меня по руке.
— Расскажи мне, что произошло.
— Я просто сказала ему, что чувства, которых я не планировала испытывать, всё же появились, и что я боюсь, что в итоге мне будет больно.
Я глубоко вздохнула.
— Но я заверила его, что держу слово.
— Какое слово?
— Не требовать от него ничего. Не просить его изменить что-то в своей жизни или ставить меня выше хоккея.
— Но ведь ему и не пришлось бы отказываться от хоккея, — возразила Ари. — Почему бы просто не попробовать построить отношения в рамках его жизни? Ты могла бы переехать в Чикаго.
— Он никогда не просил меня об этом. Ни разу.
— Ну, он идиот.
Я чуть не улыбнулась.
— Он не идиот. Он просто осторожен. Он не хочет говорить того, в чём не уверен.
Ари скрестила руки на груди.
— Мне не изменить того факта, что он идиот, если не понимает, что пожалеет, если тебя потеряет. Я не говорю, что вам нужно пожениться завтра, но он очевидно тебя любит. Почему бы просто не сказать об этом?
— Не знаю, Ари.
Я резко встала со стула, подошла к раковине и посмотрела в заснеженный двор.
— Я не могу его об этом спросить.
— Почему нет?
— Потому что я слишком боюсь.
Я крепче сжала край столешницы.
— А вдруг ответ будет не таким, как я хочу? Может, это делает меня трусихой, но я ничего не могу с собой поделать.
Я глубоко вдохнула.
— По крайней мере, так я в безопасности.
Ари ничего не сказала, но встала со стула и подошла к окну. Встав рядом со мной, она наклонила голову и прислонилась к моему плечу.
— Я понимаю, — тихо сказала она. — И прости, если я тебя расстроила. Мне хочется, чтобы ты чувствовала себя в безопасности.
— Я знаю.
— Но мне ещё больше хочется, чтобы ты была счастлива. А иногда, чтобы достичь счастья, приходится рискнуть этой безопасностью.
— Если бы дело касалось только меня, возможно, я бы рискнула. Может, я бы открылась ему, призналась в своих чувствах, попросила дать нам шанс. А если бы он отказался, я бы забыла его и пошла дальше. Мне не пришлось бы видеть его снова и заново переживать эту боль.
Я устало вздохнула.
— Но у меня есть малыш, Ари. Я не могу просто забыть, что Джо существует. Он будет в моей жизни навсегда.
— Это правда, — признала она со вздохом. — Ну а как насчёт туфель?
— Они потрясающие. Подожди, вот увидишь. И машина — тоже просто шикарная.
— Ну конечно.
Она покачала головой.
— Знаешь, я не из тех, кто желает людям зла, но когда ты найдёшь того, кто будет любить тебя так, как ты заслуживаешь, я надеюсь, что Джо Лупо будет страдать без тебя до конца своих холодных, одиноких дней.
Я рассмеялась.
— Спасибо.
Глава 23
Джо
В субботний вечер в середине января, после хренового поражения от команды, которой мы терпеть не могли проигрывать, парни решили сходить выпить пива.
— Ты был не в своей тарелке сегодня, Лупо.
Рядом со мной у стойки бара Тесье говорил с раздражением, и я его не виню. Мы проиграли семь из последних десяти матчей после Рождества, и наше положение в дивизионе ухудшилось. Я заваливал передачи и броски, которые должен был делать с закрытыми глазами. Казалось, что мои коньки сделаны из свинца. Я стал играть слишком осторожно, слишком нерешительно. Это был не мой стиль. А ещё, черт возьми, плечо болело как сука.
Хуже того, руководство всерьёз обсуждало какого-то выскочку, которого собирались подтянуть из молодёжной команды и его называли «новым Джо Лупо», что бесило меня до чертиков.
Если я не соберусь, то единственный хоккей, который я буду играть в следующем году, будет проходить в команде пузанов-отцов.
Я пытался делать то, что всегда помогало раньше — отгородиться от всего и просто играть в хоккей, — но даже это перестало работать. Я больше не мог отделять личную жизнь от игры. Я не чувствовал контроля.
— Извини, — скривился я. — Буду стараться.
— Что-то случилось?
Я даже не знал, как ответить на этот вопрос. С тех пор как три с половиной недели назад я уехал от Мэйбл, всё шло наперекосяк. Мы стали реже общаться, а когда говорили, в разговоре появилась натянутость, которой раньше не было. Мы не подшучивали друг над другом. Не смеялись. Я не флиртовал с ней, не говорил, какая она красивая, не звал её «кексиком».
Мне это чертовски не нравилось. Я скучал по тому, как было раньше, и по ночам лежал без сна, думая, где мы свернули не туда. Что я сделал не так. Или что не сделал.
Но капитану я не мог выдать всё это в качестве оправдания за свою хреновую игру, поэтому просто пожал плечами.
— Плечо беспокоит.
— И только?
— Да. — Я сделал глоток пива.
— Как там беременность?
— Хорошо. — Вчера Мэйбл написала, что на приёме у врача всё прошло отлично. Ребёнок развивается по графику.
— Когда он должен родиться?
— В апреле.
— А как девушка? Прости, забыл, как её зовут.
— Мэйбл. — Я снова приложился к бутылке. — Говорит, что всё в порядке.
На самом деле, она упомянула, что у неё немного поднялось давление, и я тут же запаниковал и позвонил ей.
— Привет, Джо, — сказала она, взяв трубку.
— Эй. Ты как? Я видел твое сообщение про давление.
— Всё нормально, — успокоила она. — Врач сказал, что на этом сроке беременности такое бывает.
Её голос ударил в кровь, как наркотик. Мне хотелось ещё.
— Что ещё сказал врач?
— Что малыш весит примерно чуть меньше килограмма. И знаешь что?
— Что?
— У него началась икота прямо во время приёма!
Я рассмеялся.
— Весь в маму.
— Правда? — Она тоже засмеялась, и у меня сжалось в груди.
— Ты точно в порядке?
— Абсолютно. А ты как?
— Нормально, — сказал я.
— Как плечо?
— Неважно, но я прикладываю лёд, отдыхаю, когда могу, и хожу на физиотерапию пару раз в неделю.
— Береги себя. Я знаю, ты расстраиваешься из-за последних поражений, но мне не нравится, что ты надрываешься.
— Не переживай за меня. Просто заботься о себе.
— Забочусь. — Она помолчала. — Ладно, мне пора. Остин и Ксандер пришли помочь вынести мебель из кабинета, чтобы мы могли покрасить комнату.
— Хорошо. — У меня скрутило живот — я хотел быть тем, кто помогает ей двигать мебель и красить детскую. — Расскажешь, как всё прошло.
— Конечно. Удачи завтра.
Она ничего не сказала о том, что будет смотреть матч, что наденет мой номер или будет болеть за меня, и это окончательно вогнало меня в депрессию.
— Эй, Тесье, можно тебя спросить? — Я повернулся к капитану, и он кивнул.
— Валяй.
— Ты когда-нибудь задумывался, чем будешь заниматься после этого?
— Конечно. Постоянно. Мне, блядь, уже тридцать пять. А в некоторые дни моё тело говорит мне, что мне все семьдесят.
— Понимаю. И что ты будешь делать?
— Мой контракт истекает в следующем году. Скорее всего, просто вернусь в Канаду и куплю землю. Буду наблюдать, как мои дети растут на природе. Это то, чего хочет моя жена. — Он пожал плечами. — Мы тут уже восемь лет, до этого были в Бостоне, а она скучает по семье. Хочет, чтобы дети провели побольше времени с бабушкой и дедушкой.
Я удивился. Был уверен, что он попробует себя в менеджменте или тренерстве.
— А ты не боишься, что будешь скучать по хоккею?
— По каким-то вещам — да. Но не по всему. И дело не только во мне.
— Может, в этом и проблема, — пробормотал я, делая ещё один глоток.
Всю мою жизнь всё крутилось вокруг меня. Семья планировала отпуска с учётом моего хоккейного расписания. Родители часами возили меня на турниры в Саскачеван и Манитобу. Преподаватели давали мне дополнительные дни на выполнение заданий и тестов, потому что победы команды были важны для университета. Мне никогда не приходилось ставить чьи-то интересы выше своих.