— Что? — Тесье наклонился ближе. — Не расслышал.
— Ничего, — отмахнулся я. — Просто начинаю сомневаться, что я такой же хороший человек, как мой отец и братья.
— Почему?
— Потому что за пределами льда я веду себя как эгоистичный мудак. Всегда знал это и раньше просто смеялся над этим. Но теперь уже не могу.
— Нет, не можешь.
— И даже не хочу. — Я покрутил бутылку в руках, оставляя на деревянной стойке мокрые круги. — Но я не знаю, как быть по-другому. Никогда не хотел быть кем-то, кроме прежнего себя. А теперь во мне бурлит какой-то грёбаный ураган чувств, и он разрывает меня на части.
— Чувства к ребёнку?
— Нет. С этим всё просто. Эти — к девушке. — Я закрыл глаза, и передо мной тут же всплыл её образ — её смех, ямочка на щеке, запах ванильных кексов. — К Мэйбл.
— Почему бы не попробовать всё исправить?
— Она не готова на этот риск.
— А ты?
Я сделал глоток пива, не чувствуя вкуса.
— Да. Но даже говоря это, я ощущаю панику. Как будто мне нужно замедлиться, обдумать всё ещё раз. Должен быть абсолютно уверен, что это правильно. Кажется, что тут нет места для сомнений.
— Скажи, когда ты настраиваешься на бросок, ты всегда на сто процентов уверен, что забьёшь?
— Нет.
— Но ты всё равно бросаешь. Потому что шанс того стоит.
Я потер шею.
— Но это хоккей. В хоккее я хорош. А здесь речь не о шайбе. Тут чувства. Тут чья-то жизнь.
— Всё равно. Тот Джо Лупо, которого я знаю, сделал бы бросок.
Его слова застряли у меня в голове.
Наш следующий матч был в понедельник вечером в Монреале.
Мы хорошо начали, повели 1:0, но потом подряд схватили шесть удалений. Когда игра наконец вернулась в формат «пять на пять», я отдал пас Ларссону на выход один в ноль и попытался обойти защитника, но тот поставил мне подножку — и судья либо этого не заметил, либо решил не свистеть. Когда он проехал мимо, злость вспыхнула во мне с новой силой. Мне хотелось отомстить, но я заставил себя сдержаться. Такова была игра. Иногда она становилась жёсткой.
Я поднялся и продолжил играть, но злость не уходила. Она росла, закипала, бурлила. К третьему периоду они уже вели в две шайбы, тренеры были в бешенстве, нервы накалялись, а моё плечо просто разрывалось от боли. Но когда я увидел, как этот же защитник грязно атаковал Ларссона, я принял решение: я не оставлю это просто так.
Я поставил ему ту же подножку, что и он мне. Только когда он встал, то тут же въехал мне клюшкой в живот, и я рухнул на больное плечо. Мы оба вскочили и начали размахивать кулаками. Нас быстро разняли и дали штрафы, но отбывать мой пришлось другому игроку — из-за травмы я выбыл из игры. В итоге мы проиграли.
А позже я получил ещё худшую новость... Меня отстранили минимум на две недели, а значит, я пропускал Матч всех звёзд. Добило меня то, что врач заявил, будто большая часть повреждений в плече — из-за «износа и возраста».
Мой агент был в ярости.
— Какого хрена, Джо? — взорвался он, когда позвонил во вторник. — Зачем ты сделал такую тупость? Это же не твой стиль игры!
— Он первый начал! — рявкнул я, звуча, как восьмилетний ребёнок.
Лёжа на диване с пакетом льда на плече, я поморщился от боли, пронзившей руку.
— Послушай, если ты рассчитываешь, что Чикаго продлит с тобой контракт, тебе нужно быть в лучшей форме. Приведи плечо в порядок, вернись на лёд и делай то, за что тебе платят — забивай грёбаные голы, а не устраивай драки!
Я бросил трубку, слишком злой, чтобы спорить, зная, что у меня даже нет нормального оправдания. Я не ожидал, что агент будет меня утешать — его работа заключалась в том, чтобы выбить для меня лучший контракт, а я только что сам всё усложнил.
Во вторник днём позвонила Мэйбл. Она писала и звонила ещё поздно ночью в понедельник, оставляя панические сообщения с просьбами перезвонить, спрашивая, в порядке ли я, извиняясь и говоря, что переживает за меня. Но я был слишком зол на себя, чтобы сразу ответить — почти как наказание самому себе, отказывая себе в её заботе, в её мягком голосе, в тех тёплых словах, которые она наверняка хотела сказать.
Но теперь я взял трубку.
— Алло?
— Джо! Ты в порядке?
— Всё нормально. — Хотя на самом деле нет.
— Что случилось? Я так переживала!
— Прости, что не перезвонил. Сегодня был в дороге, да и сижу на сильных обезболивающих, так что большую часть дня просто проспал.
— Всё хорошо, просто я не знала, что произошло. Мне было страшно.
От её слов я почувствовал себя ещё хуже.
— Прости, — сказал я снова. Это слово казалось таким пустым, но что ещё я мог ей предложить?
Мэйбл немного помолчала.
— Что с тобой, Джо?
Всё, хотелось сказать мне.
— Я зол на себя. Надо было просто играть в свой хоккей.
— Этот парень это заслужил.
Её голос, полный яда, который я редко от неё слышал, заставил меня немного улыбнуться.
— Да, заслужил.
— Что с плечом?
— Минимум две недели вне игры. Пропускаю Матч звёзд.
Она ахнула.
— Нет... Мне так жаль.
— Самая большая проблема сейчас — мой контракт. Стареть и так хреново, а стареть с травмами — это уже два минуса в карму.
— Да брось, это просто неудачная полоса. Ты ведь начал сезон отлично, скоро снова найдёшь свою игру.
— Не знаю. Может, я уже прошёл свой пик.
— Я в это не верю.
— Может, я просто чертовски устал.
Я всё думал о том, что сказал Тесье — про Канаду, про землю, про детей, которые растут в тишине и свежем воздухе. И мне вдруг показалось, что это звучит чертовски хорошо. Я представил себя на веранде, с Мэйбл на коленях, с Никки, который бегает вокруг с собакой, с другом или с младшим братом или сестрой.
Я сошёл с ума?
— Ты звучишь так грустно, — сказала Мэйбл. — Хотела бы я быть там, посмотреть с тобой Любительскую лигу и поднять тебе настроение.
— Это бы точно помогло.
Я вспомнил, как мы сидели вместе на этом диване в ту ночь, когда она в итоге оказалась в моей постели, как крепко я её обнимал, как чувствовал под ладонью, как двигался мой сын. Чёрт, я хотел этого снова. Но больше этого никогда не будет. Она больше никогда не будет моей. Не так.
Боль в плече перекатилась в грудь.
— Так, детская комната почти готова, — сказала она с новой энергией в голосе, видимо, решив сменить тему, потому что я её угнетал. — Мы покрасили стены, уложили ковёр. Я пришлю тебе фото.
— Буду рад. Как ты себя чувствуешь?
— Отлично. Официально в третьем триместре.
Я бросил взгляд на книгу о беременности, лежащую на журнальном столике. В последнее время я почти в неё не заглядывал, потому что это только напоминало мне о том, сколько всего я пропускаю.
— Двадцать восемь недель, верно?
— Верно. Какой фрукт на этой неделе?
— Не знаю. Прости. — Я закрыл глаза.
— О. Ну, ничего. Знаю, что у тебя сейчас много всего.
В её голосе явно прозвучало разочарование.
Не оправдывай меня, Мэйбл. Перестань быть такой милой.
— Я посмотрю, как только мы закончим разговор, — пообещал я.
— Не переживай. Главное, поправляйся, ладно?
— Ладно.
— Тогда до скорого. Пока, Джо.
— Пока.
После звонка я зашёл на сайт с таблицей фруктов. На двадцать восьмой неделе ребёнок был размером с баклажан. Отложив телефон, я взял книгу «От парня к папе» и пролистал последние пару недель.
Малыш был длиной пятнадцать-шестнадцать сантиметров и весил от килограмма до полутора. Я попытался представить, каково это — носить в себе полуторакилограммовый баклажан, но быстро отогнал эту мысль. В книге говорилось, что в животе Мэйбл уже мало места, и теперь движения ребёнка ощущаются не как резкие толчки, а как мягкие перекаты.
Автор писал, что не позволял жене поднимать ничего тяжёлого или забираться по лестнице, чтобы поменять лампочку, он сам брал на себя любые задачи. Он рассказывал, как у жены начались боли в пояснице, и он помогал ей растягиваться и делал массажи. Как они вместе выбирали кресло-качалку для детской, чтобы, когда она будет вымотана, он мог вставать ночью и укачивать ребёнка.