Звук искажен, инструмент расстроен, но, черт возьми, именно так сейчас звучит мое сердце. Разрушенное. Поломанное. Я сбиваюсь, играю грязно, небрежно — и в голове всплывает образ мамы, морщащейся от фальшивых нот. Она бы вздрогнула, услышав, как я ковыряю ее любимое произведение, как запустил ее рояль. А потом бы улыбнулась. Потому что она была такой. Светом. Любовью. Теплом.
С того дня, как я потерял родителей, мой мир погрузился во тьму. И я не уверен, что когда-нибудь выберусь из нее.
Мелодия становится резче, мрачнее. Акустика в этой комнате все еще безупречна, но она не приносит мне утешения. Последняя нота гулко разносится в воздухе, и я выдыхаю, опуская лоб на подставку для нот.
— Никогда не думала, что снова услышу, как ты играешь.
Я напрягаюсь и поворачиваю голову, чтобы увидеть свою сестру, стоящую в дверях. Ее выражение лица такое же измученное, как, вероятно, и мое. Откуда она узнала, где меня найти?
Я отгоняю эту мысль и криво улыбаюсь. Нет, конечно, она знала. Мы с Сиеррой из одного теста. Она сияет ярко, как мама всегда, но за ее улыбкой скрывается глубина, которую большинство не может постичь. Из всех нас она самая наблюдательная, самая заботливая. Она глубоко чувствует все, и радости, и горести, и она переживает боль вместе с каждым из наших братьев и сестер. Сегодняшний вечер может быть тяжелым для меня, но наблюдение за моей болью разобьет ей сердце сильнее, чем мое собственное. Я знаю, что должен притвориться ради нее и быть тем старшим братом, которого она заслуживает, но я не могу. Не сегодня.
Она подходит ко мне и опускается на колени рядом с моей скамейкой, с дрожащей улыбкой на губах. Я раскрываю объятия, и она крепко меня обнимает. Я вздыхаю и кладу подбородок ей на голову, обнимая в ответ.
— Я не думаю, что смогу это сделать, — признаюсь я, мой голос едва слышен. Она единственный человек, который знает о чувстве вины и стыда, которые я несу, о грехах, которые тяжело давят на меня.
— Это не твоя вина, Дион, — лжет она.
— Я не могу так поступить с ней. Не с ней.
Сиерра отстраняется, чтобы посмотреть на меня, ее выражение лица настороженное.
— Но ты должен, и если ты ищешь прощения, то какой лучший способ найти его, чем сделать Фэй счастливой? Может быть, делая это, ты обретешь и то счастье, которое заслуживаешь. Потому что ты заслуживаешь его, Дион. Ты заслуживаешь быть счастливым.
Я смотрю в ее глаза, впитывая искренность ее слов. Как она может верить в это так сильно? Как может сидеть передо мной, не виня меня за все, что я у нее отнял? За все, что я отнял у нас?
Осталась бы она при своем мнении, если бы знала, какое зверство я прячу в себе? Меня душит страх, что я заражу Фэй этим ядом. Что моя тьма сожрет и ее, испортит, извратит. И самая мерзкая, прогнившая часть меня этого хочет. Что бы Сиерра сказала, если бы я признался, что все это время я избегал невесту не только из-за чувства вины?
Глава 2
Фэй
Моя спина остается идеально прямой, когда я подношу вилку ко рту. Легкая дрожь в руке выдает страх, что засел глубоко внутри. Я сжимаю металл покрепче, заставляя себя сохранять спокойствие, пока пережевываю безвкусные яйца-пашот.
Мы все просто ждем. Ждем, когда отец сорвется. Сегодня это будет еда? Или ему покажется, что мы жуем слишком громко? Что бы это ни было, взрыв неизбежен. Обычно к этому времени он уже уезжает на работу, и то, что он все еще здесь, не сулит ничего хорошего.
Моя мачеха, Абигейл, держит то же выражение лица, что и я. Притворное дружелюбие, рожденное страхом. Мы обе слишком хорошо знаем: любое другое поведение разозлит отца.
Я контролирую дыхание и заставляю себя сглотнуть. Не могу позволить ему поймать меня на том, что я оставила хоть кусок еды. Даже если меня сейчас стошнит.
Мое беспокойство нарастает, когда младшие сестры, Линда и Хлоя, начинают ерзать на своих местах. С каждой секундой раздражение отца только растет. Прошу вас, молю я про себя. Не дайте ему сорваться на вас.
Я одновременно рада и напугана тем, что мои младшие сестры еще не научились подстраиваться под его настроение. Это значит, что в них еще жива надежда. Что их дух еще не сломлен. Но это же делает их более уязвимыми перед его гневом. Мне уже не так больно — я привыкла, но надеюсь, что им не придется. Осталось немного. Еще несколько месяцев, и все изменится.
— Линда, — произносит отец.
Она тут же напрягается. На долю секунды страх вспыхивает в ее глазах, но затем она берет себя в руки, натягивая ту самую улыбку, которую мы все отточили до совершенства. Пока он еще не тронул девочек. Но как долго я смогу их защищать?
— Да, отец?
— Когда ты уезжаешь в колледж?
В груди что-то болезненно сжимается. Я глубоко, но осторожно вдыхаю. Я только что закончила учебу, но, в отличие от Линды, мне никогда не позволяли жить в кампусе. Я не завидую ей, нет. Но часть меня все же жалеет, что не испытала этого.
— Через три недели, — отвечает она тихо, мягко.
Линда стоит на пороге жизни, полной возможностей. Интересно, осознает ли она, какая это роскошь? Она сама выберет себе специальность, друзей. Вырвется из-под контроля отца и попадет в мир, где сможет сама строить свое будущее. Это все, чего я для нее хотела.
Я пытаюсь представить, что значит искать себя, так, как будет искать она. У меня не было выбора. Мне приказали изучать бизнес, чтобы я могла поддерживать разговоры с Дионом. Меня не спрашивали, интересно ли мне это. Вся моя жизнь была спроектирована заранее. Все — ради того, чтобы сделать из меня идеальную жену для него.
Я даже не уверена, что хотела быть пианисткой. Если бы меня не готовили к браку с ним, заставили бы меня учиться? Проходила бы я через изнуряющие тренировки, конкурсы? Возможно. Моя мать была известной пианисткой. Как и мой дед. Отец убежден, что ее талант передался мне по крови. Ведь у Хлои и Линды его нет. На его горькое разочарование.
— К концу твоего первого семестра тебе придется приехать домой на свадьбу Фэй. Нам нужно, чтобы ты была здесь. Поддержала свою сестру.
Отчаяние превращается в полное опустошение, когда я откусываю еще один кусок еды, притворяясь равнодушной. Я рада, что ни одна из моих сестер не находится на моем месте, но я отдала бы все на свете за один день настоящей свободы — свободы от чувства, что я жертва, производительница потомства.
Хлоя ерзает в своем кресле, и я украдкой смотрю на нее из-под ресниц. Ей осталось два года, и она тоже сбежит из этого дома. А я… Я лишь поменяю одну позолоченную клетку на другую.
Я неосознанно начинаю рисовать в уме другой мир. Тот, где я сама выбираю, что надеть и куда пойти. Что есть и как говорить. В этом мире я путешествую, ищу приключения, просто чтобы понять, что мне нравится. Кто я на самом деле. В этом мире я сажусь за случайное фортепиано на маленьком вокзале и играю, потому что хочу, а не потому, что от меня ждут. В этом мире я танцую под дождем и пью больше, чем прилично, смакуя каждое мгновение, пока чувствую, что живу. В этом мире я держу за руку мужчину, который сам выбрал меня. Который хочет меня. И когда я представляю его лицо… перед глазами не зеленые глаза Диона. Нет. В моих самых смелых мечтах на меня смотрят теплые, глубокие глаза цвета крепкого кофе. Глаза, полные любви.