— Папа? — осторожно повторила я.
Он вздрогнул и повернулся.
— Вот и моя девочка!
Но голос звучал не так, как обычно. Не было той искренней радости, с которой всегда меня встречал. Он выглядел усталым и грустным.
А я не хотела, чтобы папа грустил.
— Только не говори.. — раздалось вдруг за спиной. — Пожалуйста. Не говори.
Голос мамы — острый, словно натянутая до предела струна.
— Поговорим об этом позже, — твердо сказал он, кивая в мою сторону.
Это значило, что им нужно обсудить что-то по-взрослому. Без меня.
Папа поднял меня на руки, не дав убежать, и понес на кухню.
— Спагетти, мои любимые, — легко сказал он.
— А ты поиграешь со мной после ужина? Пожааалуйста.
Он улыбнулся, но снова что-то было не так. Глаза оставались такими же грустными.
Я обхватила ладонями его щеки и сжала их, превращая его губы в смешной кружочек — точно такой, как у рыбки-фугу, что недавно видела в передаче.
Это заставило папу рассмеяться. Я почувствовала гордость, потому что на этот раз смех отражался и в его глазах.
— Конечно, моя сладкая, — сказал он, чмокнув меня в щеку и усаживая на стул. — А теперь давай поедим!
Позже ночью я услышала крики и, тихонько пробравшись вниз по лестнице, заглянула сквозь перила. Они орали друг на друга на кухне.
— Ты жалкий неудачник, Пол. Просто ничтожество. Три работы за два месяца!
— Да пошла ты! — рявкнул папа. Я вздрогнула. Он никогда не говорил полным ярости голосом. — Думаешь, это так просто? Думаешь, я могу сосредоточиться, зная, что ты глотаешь таблетки, пока я на работе? Что тратишь последние деньги, заперевшись дома? Что забываешь о нашей девочке?
Мама закатила глаза.
— С ней все в порядке.
— Ну хоть не отрицаешь. Ты наркоманка.
— Лучше, чем быть никчемным неудачником.
Папа ударил ее тыльной стороной ладони, и она упала на пол. Я вскрикнула — тихо, но все равно замерла, испугавшись, что он услышал. Но папа даже не обернулся.
Я вернулась в настоящее, пальцы машинально скользили по облупленным обоям, по потрескавшейся мебели, и по спине пробежал холодок. Меня окружали не только воспоминания, меня окружали призраки.
— Что-то вспомнила? — спросил Джек с надеждой и поморщился, разглядывая комнату.
Рука Себастьяна все еще лежала у меня на плечах, и я прижалась к нему сильнее, вдруг задумавшись: а было ли в прошлом хоть что-то, кроме боли?
— Немного, — пробормотала я, уставившись в пол, словно видела себя маленькую — сидящую там, на выцветшем, затоптанном ковре.
Я вздохнула и пошла на кухню, зацепившись взглядом за то самое место. Где мама упала, когда он ее ударил.
Теперь я помнила ее лучше. Мама была холодной и эгоистичной женщиной. Глотала таблетки и уходила в комнату, закрываясь на целый день, пока я была предоставлена самой себе. Я вспомнила, как передвигала тяжелый деревянный стул к кухонному столу, пытаясь дотянуться до хлеба, как намазывала майонез тупым ножом и как лезвие соскользнуло.
— Ай! — вскрикнула я, глядя, как на столешницу и хлеб капает кровь.
Слезы потекли по щекам, смешиваясь к каплями крови на покрасневшем, размокшем ломтике.
Я была голодна и от этого хотелось плакать еще сильнее.
Рука ужасно болела. Я осторожно спустилась со стула, передвинула его к другой стороне кухни, где лежали бумажные полотенца. Мама разозлится, если я оставлю кровь, которой уже было немало.
Я оторвала и прижала к ране полотенце, мгновенно пропитавшееся кровью, и снова заплакала.
Я чуть не свалилась со стула, пытаясь слезть. Нужно было сказать маме, что я порезалась. Она так рассердится.
Я подошла к ее закрытой двери, за которой едва слышно мерцал звук телевизора.
— Мам? — тихонько позвала я.
Она не ответила.
Я постучала здоровой рукой.
— Мам!
Все еще ничего.
Я смотрела на дверь, раздумывая, что делать. Она не любила, когда я заходила без разрешения. Но мне правда нужна была помощь. Это ведь экстренный случай, правда?
Я осторожно повернула ручку и заглянула в щель. Окно было открыто, ветер шевелил занавески. Я не слышала ничего, кроме телевизора.
— Мама? — снова позвала я, отчаянно надеясь, что она ответит.
Я медленно вошла в комнату, глубоко вдохнув, когда увидела, что мама все еще спит. Одеяло сползло, и она лежала неприкрытая, что, наверное, было даже к лучшему — ужасно жарко, хоть окно и было открыто настежь.
— Мам, — прошептала я, подходя ближе.
На тумбочке возле кровати валялась перевернутая оранжевая бутылочка. Такие бутылочки я никогда-никогда не должна была трогать — так говорил папа.
— Мама! — я позвала громче, но она даже не шелохнулась.
Почему она не отвечает? Мама уже давно должна была рассердиться. Я взглянула на телевизор. Шла одна из мыльных опер — или как там они назывались. Все в сериалах всегда выглядели очень несчастными. Папа говорил, что это мусор. А мама любила их.
Рука снова заныла, кровь капнула на пол, и мне стало не по себе. Так бывает, когда слазишь с карусели — перед глазами все крутится, а в животе неприятно тянет, будто вот-вот стошнит.
— Мам, — позвала я, тронув ее за руку.
Она никак не отреагировала. Я встряхнула руку сильнее. Голова мамы мотнулась в сторону, и тогда я увидела, что она выглядела странно. Кожа стала белая, как мелок для рисования, на губе застыли капельки пота. Я заплакала еще сильнее, теперь изо всех сил трясла ее за руку.
— Кеннеди? — раздался голос папы.
— Папа! — закричала я, услышав, как он вошел в комнату, а через секунду уже был рядом.
Папа чуть не споткнулся, увидев нас с мамой.
— Кеннеди, что случилось, малышка? — он бросился ко мне, бережно беря за руку.
Бумажное полотенце полностью пропиталось кровью. Я тихонько всхлипнула, когда он осторожно снял его, рассматривая порез.
— Я просто пыталась сделать бутерброд. Это произошло случайно. Извини, — пробормотала я.
Он выглядел злым. Но это правда была просто случайность. Я ведь просто была голодна.
Как и сейчас.
— Черт возьми, — выдохнул он, бросив взгляд на маму, все так же лежащую неподвижно.. хотя вокруг было полно звуков.
— Не двигайся, милая, — его голос стал мягче. Папа ушел в ванную, а когда вернулся, в руках держал полотенце, которым впоследствие обмотал мою руку. — Держи крепче, — приказал он, а затем наклонился над мамой, пару раз хлопнув ее по лицу. — Проснись! Проснись, тупая сука!
Я разрыдалась, потому что мне не нравилось, когда он был таким злым. Папа выругался и взглянул на меня — и в глазах вдруг появилось что-то печальное.
— Прости, малышка. Но она должна была заботиться о тебе. Не стоило оставлять тебя одну.
— Кеннеди? — голос Себастьяна прорвался сквозь туман мыслей, возвращая в настоящее, и я снова стояла здесь, в этом доме.