Под пальцами ощущались линолеумные столешницы — потрескавшиеся там, где когда-то были гладкими, безупречными.
— Кажется, я была грустной.. всегда, — тихо прошептала я, оборачиваясь и зарываясь лицом в грудь Себастьяна, и вдруг стало невыносимо тяжело.
Я нервничала по дороге сюда, боялась, что найду воспоминания, которых не хочу, но в глубине души все же надеялась, что в прошлом есть что-то хорошее.
Похоже, страхи оказались оправданными.
Я чувствовала на себе взгляды остальных, но не поднимала головы, прячась в тепле Себастьяновых объятий. Я не хотела видеть жалость в их глазах.
Глубоко вздохнув, я наконец отстранилась, взглядом тут же встретившись с Грейсоном.
— Думаю, ты знаешь обо всем, что происходило в этом доме, да? — тихо спросила я.
Он изучал меня несколько секунд, решая, сколько сказать. Пусть скажет все. Я не хотела иметь больше никаких воспоминаний об этом месте.
— Твой отец не мог удержаться ни на одной работе. В отчетах полиции полно вызовов по этому адресу. Иногда подключались органы опеки — школа сообщала, что ты выглядишь голодной и воруешь еду в столовой.
По щеке скатилась слеза. Я посмотрела на длинный белый шрам на ладони и похоже, теперь знала, откуда он взялся.
— Мама была зависима от лекарств. Она запиралась в комнате и оставляла меня одну на весь день. Однажды я сильно поранилась, и в тот же день у нее случился передоз, — я говорила без эмоций, машинально разглядывая поцарапанные кухонные шкафы, выполненные в выцветшем желто-дубовом цвете, который когда-то был модным.
Даже в детстве этот дом не считался стильным.
Тем, кто его купит, придется переделывать буквально все, если не хотят жить в реликвии девяностых.
— Папа сам зашил мне руку, а потом велел спрятаться в комнате, пока приезжали медики. Чтобы не узнали, что со мной что-то случилось, — я снова посмотрела на Грейсона с грустной улыбкой. — Похоже, это объясняет визиты опеки, если такое происходило постоянно.
Лицо Грейсона потемнело от злости. Он выглядел так, будто был готов убить кого-то за ту маленькую девочку, которой когда-то была.
— Только скажи – и мы уходим, милая, — прорычал Картер, губы скривились в ярости.
— Думаю, стоит идти дальше, — вздохнула я.
Вышла из кухни, пересекла гостиную и остановилась у двери в комнату родителей. Звучит забавно, но шагнуть туда без стука казалось чем-то неправильным.
Я сделала несколько шагов и замерла, сжимая пальцы на груди, затем потерла виски. Воспоминания хлынули потоком, слишком яркие, слишком резкие.
— Посмотри, черт возьми, на это! — услышала я мамин крик, подслушивая из-за двери. Я снова выбралась из постели, стоило услышать их ругань. Так было почти каждую ночь. Кажется, я не спала нормально уже две недели. — Мы окажемся на улице!
Громкий грохот.
— А тебе-то что? Ты и так каждый день валяешься в отключке. Можешь делать это прямо на тротуаре.
Мама закричала, и я вжалась в стену, сердце сжалось от ужаса.
— Прекрати! — завопила она странным, хриплым голосом.
Я бросилась прочь, вверх по лестнице, в комнату, зарылась под одеяло и зашептала:
— Пожалуйста, хватит. Пожалуйста, хватит. Пожалуйста, хватит.
Будто если повторять это достаточно раз, они действительно остановятся.
Раздался громкий удар, и я вздрогнула. Мама снова закричала, и этот крик, звучавший снова и снова, казалось, навсегда застрял в голове.
— Здесь отец покончил с собой, — прошептала я. — Он терял одну работу за другой, счета копились, а мама глушила себя таблетками. Я помню.. — слова прервались всплывшим перед глазами дождливым днем, когда вся в черном я стояла у его могилы и рыдала. Потому что он был единственным, кто меня любил. — Я помню, когда мама была под кайфом, она рассказала, что сначала папа направил ствол на нее.. а потом на себя и нажал на курок, — я подняла взгляд на Себастьяна, смотревшего широко раскрытыми, полными сочувствия глазами. — Не думаю, что он хотел умереть. Просто был.. сломлен. Если бы смог продержаться еще немного, он бы остался.
Громкие слова, учитывая, что были лишь обрывки воспоминаний. Но я знала — это была правда. По тому, что помнила, я знала, что папа не хотел бросать меня.
Я вышла из спальни, глубоко вздохнула и направилась вверх по лестнице — туда, где когда-то была спальня.
Шагнув внутрь, я поняла, что она казалась намного меньше, чем в воспоминаниях.
— Собирай вещи и складывай в коробку, Кеннеди, — резко сказала мама.
Она появилась в дверном проеме, выглядя куда более ухоженной. Каштановые волосы были расчесаны и блестели, а губы подкрашены розовой помадой, делающей маму красивой. На ней не было халата — только новая, нарядная одежда.
— Куда мы идем? — спросила я, отрываясь от куклы.
Точнее, от того, на что бессмысленно уставилась, забыв даже играть.
— Мы переезжаем к твоему новому отцу, — радостно объявила она, улыбаясь так, будто это было что-то совершенно обычное.
Я уставилась на нее с раскрытым ртом.
— Что?!
Ее улыбка исчезла.
— Ты мне дерзишь?
— Нет, мама, — я поспешно покачала головой, не стремясь злить злить ее, особенно когда была в хорошем настроении. — О ком вообще идет речь?
Я заметила, что мама стала пропадать по ночам. Иногда я просыпалась утром перед школой, а ее все еще не было дома.
Но это не сильно отличалось от тех дней, когда она запиралась в комнате, так что я не придавала значения.
— Я встретила замечательного мужчину. Он будет заботиться о нас. Фрэнк не может дождаться, чтобы познакомиться с тобой!
Фрэнк. Мне не нравилось это имя.
— Он приедет через двадцать минут, и я хочу, чтобы твои вещи были упакованы! — ее голос стал резким, когда я не ответила.
— Нам обязательно уезжать? — я изо всех сил старалась, чтобы голос не дрожал, потому что знала: слеза ее только разозлят.
Но папа ушел всего несколько месяцев назад.
Я не могла представить, что покидаю этот дом. Оставляю его вещи.
Кладбище было совсем рядом. Я тайком ходила туда после школы, хотя в школе Шелби Рэй говорила, что оно проклято. Но мне было все равно.
Я просто хотела быть ближе к нему.
Мама хмыкнула, поджав накрашенные губы.
— Мы уезжаем, и я не хочу слышать никаких жалоб! Ты сама увидишь. Теперь все наладится.
С этими словами она развернулась и вышла из комнаты, даже не оглянувшись. Ей было все равно, что в этот момент маленькая девочка сломалась.
Спустя двадцать минут я услышала голоса, хлопнула входная дверь.
— Кеннеди! — позвала мама, и я поспешно вытерла лицо, аккуратно уложила куклу в коробку.
— Иду! — крикнула я, выходя из комнаты и спускаясь по лестнице.
Но на полпути замерла. Из коридора вышла мама, и рядом стоял мужчина, обхвативший ее за талию. Высокий и внушительный, с густой бородой, скрывавшей рот. А глаза темные, пугающие, словно бездонные провалы. Ничего общего с теплотой, которая всегда была во взгляде папы. Я смотрела, как он разговаривал с мамой, и в голосе звучало что-то липкое, сладковатое, но почему-то от этого становилось только страшнее.