Далее, она знала, что старшая дочь наверняка уже никогда не выйдет замуж по причине своей общеизвестной физиономической и умственной непривлекательности, но никогда не говорила ей прямо, чтобы та перестала надеяться и плакать по ночам, хотя знала, что это помогло бы дочери куда в большей степени, чем ее очевидные для дочери лицемерные утешения и призывы ждать своего часа — это в тридцать пять-то лет!
Она вообще прекрасно знала, что часто лицемерит и даже просто лжет, и знала, что все это знают, но не говорят в лицо (говоря, между прочим, куда более невежливые и грубые вещи), и знала, что прекрати она быть такой, все изменится, все станет лучше и благородней, человечней, надежней.
У нее была неистребимая привычка ждать от событий жизни самопроизвольного развития к лучшему, и она знала, что это было не только глупо, но и опасно для событий действительных — ее и ее близких; что следовало бы немедленно приступить к безостановочному предуготовлению хорошего будущего, сейчас и здесь, на конкретном материале реальности, и без чрезмерных мечтаний относительно этого самого предуготовляемого будущего.
Далее, она знала, что затеяла с детьми нечестную игру. Игра эта должна была состояться после ее кончины и заключалась в огромном и пожизненном чувстве вины детей перед нею, мамой, „делавшей им столько добра и получавшей в ответ одни грубости и неблагодарность". Она знала, что ей следовало бы заранее предостеречь их от этого чувства и этой игры; знала, что ей следовало бы покаяться перед ними в том, что это самое „добро" она делала скорей ради этой игры, чем ради их действительного душевного благополучия; что на самом деле она мало, не по-настоящему, не по-бескорыстному любила их, что главные ее чувства кружились, в основном, вокруг ее собственной жизни, почему-то должной быть несчастной, как иногда она сама себе говорила с удивлением, и несчастье это должно было быть организовано неблагодарным поведением детей и ее поистине христианским долготерпением в ответ на эту неблагодарность. •
Далее, ей вполне была доступна истина, что человек должен жить, пока жив, что болтать о смерти всуе просто гадко и недостойно женщины, имеющей детей; она вполне понимала, что даже в этом возрасте и даже при этой мнимой взрослости детей, она оказывала огромное влияние на их души, и что вот эта ее бессмысленная нежизнерадостность и поспешная готовность пересказывать дочерям и сыну любые дурные новости (особенно, о своем здоровье) — отнюдь не самое лучшее, что она может им говорить и показывать.
И тем не менее, тем не менее...
Его старшая сестра также была преисполнена большим количеством тайных знаний о том, что ей следовало бы и чего ей не следовало бы делать, думать, чувствовать и говорить. Например, она, как и все вокруг — сестра, мать, далекий брат, подруги — прекрасно знала, что замужества ей не видать, как своих ушей, что непрерывно думать об этом — сумасшествие; что это, в конце концов, унизительно. „Что я, собачонка какая, что ли, которая ждет, чтобы ее подобрали?" — злилась она, когда в очередной раз понимала необходимость прекратить надеяться. Правда, она не знала, как это делается — „прекратить надеяться". Но и не искала пути к этому знанию.
Она часто ссорилась с матерью по пустякам, таким пустякам, что зайди в дом кто-нибудь чужой во время этих ссор и услышь, о чем и как они происходят, она провалилась бы на месте от стыда и позора. Она знала, что эти ссоры губят и ее, и мать, особенно мать, о чувствах которой она страшилась даже помыслить. И не знала, что же можно предложить себе и матери взамен этих бессмысленных и постыдных ссор. Иногда, впрочем, она догадывалась — очень смутно и ненадолго, когда встречала в жизни или читала в книгах что-нибудь, напоминающее события и реалии их собственной семьи, и даже порывалась дать спасительный совет какой-нибудь героине романа, находящейся в аналогичном положении, или в положении ее матери; но все участие ее сознательного ума в событиях жизни ограничивалось лишь подобными тайными и смутными констатациями и не высказанными советами.