Сергей сидел насупившись. Думал. Чуть не сорвался, когда председатель о пародисте упомянул. Чуть не крикнул: „Это же талант. Всего один на всех. Национальная ценность! В нем, может, все здоровье народа. Не ясно, что ли? А его взять и на трактор. Народ-то сам-то согласится так этим талантом распорядиться?"
Не крикнул. Задавил возмущение. Вспомнил, как один мужик тоже требовал от балерины, чтобы она танцами ток вырабатывала. Это у Райкина об агрессивном дурачке. Ему стало скучно. Он думал о белесых ресницах председателя. С такими глазами человек не может быть самоуверенным. Думал о твердом его лице. Наверно, Анатолий Михайлович был студентом, трудно сдавал экзамены по философии и вот — руководитель. „Что же взял из своего института?"
— А Штоколов нам нужен? — спросил Сергей. — Надя Павлова? Зыкина? Кто-нибудь да должен в телевизоре появляться, когда механизатор переключатель повернет?
— Надо через хорошее сито их всех просеивать.
— Значит я-то уж, конечно, не нужен.
— Что?
— Мне один человек сказал: я в деревне не востребуюсь.
— Если честно, мне бы в колхоз хорошего токаря и электросварщика. Механизаторов молодых человек десять. Эти востребуются. Вот в них нужда.
Председатель высказал это как бы вообще, с собой рассуждая. Ему наконец пришло время Сергея рассмотреть. Он задержался взглядом на его лице сначала тоже вообще, потом с некоторым недоумением.
— Что ты с этими шахтерами не поделил? Мешали? Может, пили? И ты с ними? Нет? Как сдерживался-то?
Сергей с долгим вопросом смотрел в глаза председателя.
— Серьезный мужик. Ну ты вот что, Сергей. Зарплата твоя при тебе останется. Это я так. Ты сейчас иди и найди этих мужиков. И комнату свою открой. Негде им ничего сейчас искать. Уяснил? Вот давай.
— Знаете, вы так хорошо о старинных гармошках рассказали и вообще об искусстве. Спасибо вам. Я даже проникся. И все-таки шахтеров искать я не пойду, потому как не рассыльный, а специалист. Правильно? Комнату мне дал сельсовет? И дрова к зиме тоже сельсовет привезет? А то комната холодная — уже сейчас ночами чувствуется.
Председатель обомлел.
— Так. Молодец. Люди-то какие пошли! Страшенные. И дрова, значит, тебе привезут. Ладно...
Председатель трудно сдержал себя.
Сергей некоторое время понаблюдал за ним, встал и вышел.
Мимо своего дома он всегда проходил медленно: неясная сила придерживала его. Изба. Дощатая дверь сеней. Порог с выкрошенным углом. У окон заросли малины и у глухой стены береза. Сергей давно не мог обхватить се. Когда обнимал ладонями, кора вдавливалась в щеку и за пазуху насыпалось жесткое крошево.
Береза вся в шрамах. В нее забивали гвозди. Пяткой топора Сергей вырубил в ней гнездо — сосал сок. Береза затягивала эти ранки. На ней можно было прочитать следы всех увлечений Сергея. Это была рабочая береза. Самая большая, самая старая в деревне.
Мать, увидев как Сергей однажды прорубался через толстый слой коры к соку, сказала: „Она тебе не жалуется? Не умеет... Если бы умела — пожаловалась бы. Она бы тебе сказала, что все, что с ней делаешь — плохо. Послушай".
Больше Сергей ее не трогал. А слышать — слышал.
Когда оставался один, даже летом при жарком дне, вдруг чувствовал, как она далекой вершиной что-то улавливала и передавала ему ток еще не начавшегося ветра, ток далекой непогоды. И он написал стихи. „Люблю тревожный шум я дедовских берез..." Послушал протяженную музыку этих слов и поразился: угадал! К-а-к написалось! „Люблю тревожный шум я дедовских берез...!"
А дальше все было плохо, все гасилось чужими словами: слез, вез, грез... Сердце передергивалось от неприятия маленьких, подпрыгивающих внизу рифм. У первой строки они не вставали. И он их не взял. Не справился. Так и осталось это стихотворение из одной строчки. Это написалось в четвертом, нет — пятом классе.
И вот вся жизнь его не поднялась до этих детских стихов.
Ночь без сна. Разговор с председателем. Раздетая женщина в ночи.
Ему ясно увиделась Люда. Ночью он был равнодушен к ней, а сейчас она чувствовалась вожделенно, запретно, неуправляемым желанием. Сейчас он ни одно бы свое движение к ней не приостановил и ему казалось уже: и она бы не приостановила. У нее были такие прощающие, молчаливые глаза.