Сергей заинтересовался — дорогую машину пацан курочит.
— Смотри, растеряет все, — насторожил Сергей.
— Пускай к технике привыкает.
— Сколько ему?
— Пятый. Мать его за такой ремонт гоняет. Я только успеваю ее руки перехватывать. Он это усек. При мне смелый. Ишь работает! Витька, цепь станешь надевать, скажи.
Витька заинтересовал Сергея. Характер! Полное пренебрежение к постороннему человеку, родительскому запрету — занят делом. Гайки раскрутил, колесо разобрал, пол грязными кедами извозил. Такой появится со своим делом — дружки только ахнут.
— Ты че, навсегда сюда? А с родителями как? Разругался? — спросил Юрка.
— Нет, все миром.
— А это дело, работа твоя, для мужика сейчас вроде не то.
Сергей развел руками, как бы сказав: дескать, что ж.
— Вон Костя Сергеев в прошлом году на „Ниве“ намолотил десять тысяч тонн. Так разработался, после своей уборки в другой район отправили. Орден получил и машину. А ты на баяне хоть с самого утра до заката без перерыва играй, по-моему, тебе никакой медали не привалит. Чудной ты, Серега. Да и у многих, сдается, темы не хватает. Посчитай, больше половины из нашего класса в город подались. Знаешь, с кем я виделся? Володькой Цветаевым. Помнишь, у доски все наши ответы дополнял. „Цветаев, дополни".. „Цветаев — наш отличник, наша гордость!“ Склоняли его на всех углах. Здорово, черт, учился. На олимпиадах всегда первые места брал. И сейчас еще его мать на школьных собраниях в президиум выбирают.
Встретился я с ним. Володька обрадовался. Домой повел. Квартира как вот эта одна комната, фанерой перегорожена. (Чужую снимает за пятьдесят рублей). В каком-то конструкторском бюро работает.
Пришли. Смотрю, собирается вроде встречу отметить. Покопался в сумочке в шифонере — затих. В холодильник сунулся: там половина бутылки кефира и рыба без головы в целлофановой обертке красной резиночкой перехвачена.
— Ты побудь пока, — засобирался на улицу.
— Да не харахорься ты, думаю. Ясно все. Я с тобой, — говорю. Че одному сидеть. Ты же в магазин, полагаю?
Пошли вместе. По длинному магазину пробежали: за витринами все как корова языком слизнула. Увидел он сыр „Сулгуни". Засиял — купил. Тяжелый какой-то, мокрый, полкругляша. В винном магазине берет „Агдам". Это, говорит, у нас „диффицит".
Я посмотрел на него, приобнял за плечи.
— Постой. Думаю, твои сто сорок — это треть моего оклада. Так что, Володя, смирись. Пошел, выбил две бутылки коньяка.
Посидели с ним. Никто нам не мешал. Одни были. Разговорились. Я смотрел на него и думал: ну что ты за свои сто сорок в институте лысеешь? У него, знаешь, залысины уже к макушке полезли. Дивуюсь на него и как-то чудно мне. Помнишь, в десятом он учился и к нему уж и подступиться было не просто: словами не шибко разбрасывался, вроде в деревне уж и нет таких, с кем ему хотелось бы говорить. А сейчас — слинял. Осенью с группой научных сотрудников в свой отпуск поедет в деревню шабашничать. Понял? Я сказал-: давай в нашу. Че-то обиделся. Институт кончил. А я думаю: а че кажилился? Ну давай! Да выпей ты...
Юрка сильно огорчился, что его не поддерживают.
— Че, все с того раза? Хрен с ней, а я выпью. Загорелось что-то. Я тоже этим делом не очень увлекаюсь. А че не ешь? Тоже, поди, интеллигентом стал? Серега, сколько же ты лет в деревне не был? Лет, наверно, шесть?
— Седьмой.
— А ты мало изменился. Нет, вот сейчас присмотрелся, вижу: глаза другие. Вроде как примериваешься. А Надька Лебедева как тебя встретила. У тебя вроде с ней что-то было? Ой, Серега, скрытный ты. Наверно из-за нее ты приехал. Но она сейчас нос задрала: мимо смотрит... Приходи вечерами телевизор смотреть. А то че ты там в хибарке один.
Тетка сказала Надьке Лебедевой: не я буду, если тебя на артистку не выучу. Я всю жизнь на сцене, хотя и без образования. Сколько родни у нас — одной уж образование дадим.
Тетка Надьки Лебедевой лет тридцать выступала в самодеятельности, исполняла русские народные песни.
Пела Варвара Лебедева в платье, а потом кто-то подсказал ей выходить на сцену в костюме: вышитой кофте, юбке с фартуком и в цветастом платке с большими кистями.
Репертуар у Варвары Лебедевой был руслановский. Варвара Лебедева знавала сценический успех.
Выступала она и с хором, и одна. Выходы ее оставляли в концертах напоследок.
Конферансье выходили, выжидали молча и, когда зал затихал, многозначительно форсируя голос, выкрикивали: исполнительница русских народных песен!., и зал всегда встречал Варвару Лебедеву аплодисментами.
Голос у нее сильный, Женщина она крупная с багровым мясистым лицом. А когда повязывалась алтасным платком из золотистой ткани, делалась величественной. Ну — Русланова!