— И правда, — соглашается Валька. — Ох и бессовестная.
Или парни в стеклянных штанах... Огни мигают, слепят и белый дым по сцене плывет и девицы голые в этом дыме ногами отмахиваются. Сиди и смотри. Посмотрел пятнадцать минут, надоело — возьми и выключи. Щелкни и иди спать.
Сколько уж Юрка свой „парадный11костюм не надевал. Хороший. Валька купила. Двести с чем-то отдала. Это второй. Псрвый-то всего раз примерил. А выходить в нем — не выходил. А куда? В клубе пацанки восьмиклассницы танцуют. Их не видел? По телевизору хоть „Клуб кинопутешественников1' покажут. Сенкевич про папуасов или Хейердала расскажет. Или можно посмотреть „Следствие знатоков". Майор Томин очередную шарагу прищучит. Его бы к нам. Нашего бы снабженца тряхнуть, когда он запчасти выбивает. Вечер...
...Скотники. Михаил Тришин... Долго жил в городе. Жену там оставил. И детей бросил. Вернулся — женился на вдове. Муж у нее от алкоголя сгорел. Машина новая „Жигули" — в гараже стоит. Вдова на ней ездить не умеет. И Михаил ездить не умеет.
Дома у Михаила в плетеной загороди сто пятьдесят своих кур и семьдесят уток. После колхозных телят надо еще и свою живность кормить: воды им наносить, комбикорм насыпать. Выпить у Михаила есть на что: из-за плеча не выглядывает. Он и не „просыхает". И ковров у него в доме было много — на всех стенках висели. Сейчас их и паласы синтетические с пола сняли, рулонами свернули, поставили за шифоньером. Жена его сказала: от них у нее аллергия. И от громкого телевизора у нее аллергия тоже. В общем, все ценное с глаз убрали. Может, тому какая другая причина есть.
Колхозные специалисты...
Главный инженер. Агроном. Зоотехник и... другие — десять человек обозначены в конторе табличками на дверях кабинетов. Это некая каста. Новый экстракт деревни. Поведенческое их бытие определяется тем, что они вершат. Амбиции их подготовлены городом, институтами, техникумами. Старые специалисты, понуждаемые опытом, с деревенским людом запанибрата. Молодые все деревенское отторгают. Ими набран за годы учебы в институте внешний эпатаж города.
И они теперь носители духовных истин жизни. Свою культуру они набрали не за книгами в университетских библиотеках, не на галерках театров, а в пьяном общежитском балдеже, где рядом с конспектами, выклянченными у девчонок, липкие бутылки агдама. Гремел и подпрыгивал в углу комнаты магнитофон. И стояла неделями немытая посуда. И рвало от суррогатных смешений! в раковины, к которым утром было не подступиться.
Надираясь, навалявшись в пьяни, растрачивая вместе со стипендией родительские переводы, вобрав студенческую фанаберию, кураж, лоск, лексику, но не вобрав культуру, они в деревню несут образ, некую маску высокой особости, подвергая издевке все деревенское, как бы чуждое им. Кое-как справляют свои обязанности, принимая немалые оклады и узаконенные привилегии. Живут в своей деревне, изолируясь от людей и коснея в амбициях. Жизнь свою оценивают с демонстративным небрежением:,,А... живем здесь, в дерьме возимся".
Однако так на самом деле не думают. На машинах своих по округе шастают, жизнь свою творят. Вся другая жизнь — не их жизнь. Новые деревенские интеллигенты зоотехник Гриша Пырков и ветеринар Петя Лыткин не обременены гражданским подвижничеством. Живут в деревне энергично, взахлеб. Нет, Гриша Пырков, точно, подвижник: движется на своей машине за вениками, калиной, грибами. Весь в деле. Весь в блаженстве. Перед людьми ему даже машину притормаживать не хочется: пешеходы на деревенской улице — помеха: „Мельтешат перед колесами. Разбросал бы всех". В двери в Грише Пыркову и Пете Лыткину не постучишься...
* * *
Сергей никак не мог объяснить себе, кто он такой. Ну откуда взялся? Что за память беспокоит его? Это будто зовы какой-то чужой неуправляемой энергии. Наверное, далекие прародители его, при виде знакомой округи, являются ему безгласной силой, не открывающейся другим, не дожили там далеко, не долюбили, не дотосковали, не доудивлялись и... открылись в нем. Зрительный мир их, никогда не воссоздающийся, преображается в желанные звуковые галлюцинации. Неумолимым звучанием они говорят с ним и просят у него ответа. Эта радостная память их длится мгновения. И он ищет встречи с ней.
О существовании такого чувства никто не предполагает и никто не верит. НЕЧТО... Но ведь оно рядом, это НЕЧТО. „Я не могу от него оторваться. Сильнее этого ничего не бывает. Оно беспокойно. Требует выхода. А если честнее обозначить его — оно агрессивно, требует не единственного, а широкого захвата: если его знаешь — показывай, делись им, заражай его всесильным светом. Оно не только твое — оно всеобщее".