Недавно Сергей пошел за деревню на Черное озеро в угол. Там оно, за ивами, раздавалось и уходило в камышовую неподступную пойму. Деревенские ребятишки так и не знают, где оно заканчивается, это длинное озеро.
Он спустился вниз к чапыжнику, обрамившему берега, по тропинке пробрался к воде. Помнил: там старик Самошин всегда прятал свою лодку. Лодка была на месте, прихваченная цепью и замком к колу. Сергей нашел весло, подсунутое под сухую резинку в кочкарнике. Раскачал и вынул крепь с тяжелой цепью и вместе с колом забросил в лодку. Взял лодку за нос, вытолкнул в воду и запрыгнул. Когда оттолкнулся веслом, сел на сиденье, лодка поколыхалась и успокоилась. И сразу охватила тихая прохлада, исходящая от воды. Сергей не трогал гладь веслом, сидел неподвижно, а лодка медленно, еще от первого толчка, двигалась мимо разлапистых листьев, кувшинок и длинных, как лианы, корней, уходящих в глубину. А на воде разлилось солнце. У другого берега лежала на воде тень от подступившей стеной согорной чащобы. Сергей неспешно плыл у этой стены. Мимо продвигались тростник, высокие и тоненькие березки, штрихующие спутанную темноту ракитника. Казалось, неподвижно стоит белый гребешок согорных березок. Все здесь нетронуто — недоступен этот берег человеку. Начавшая созревать черемуха, осыпная, свисала с вознесшейся кроны. В глубине, теневом холодке, разваливая плети, под резными листьями, не таясь, нахально открывалась крупная смородина. А вот и... калина. Сергей даже замер от узнавания. Какой рясный и тяжелый куст! На ветвях, под вялыми листьями, провисали сдвоенные гроздья. Розетки. Такие красные. Такие тяжелые. Как они хрупко обламываются. Как сломленные, на сдвоенных рогатках с сухим отросточком по середине, они увесисто падают в мешок! „Мешок набивался, полнел. По бокам его выпирали упругие комельки. Он вываливал на подстилку на полу эту наломанную калину. Мать садилась рядом, молодая, с добрым светом в руках. Расхваливала калину, радовалась, любовалась. Вместе они очищали листья с веточек, складывали гроздь к грозди в пучки,связывали веревочками"...
Проплыл куст калины. Подступила стена зеленого камыша и опрокинулось его отражение в неподвижной глубине. Сергей опустил в воду руку.
Встречная ее плоть отдавала назад ладонь. Он будто стеклянный пласт раздвигал. Пересек дорогу сплошной островок ряски. Лодка, не чувствуя ее податливой пеленки, прошла тихо. И опять Сергей приостановился, не стал подталкивать лодку движением весла. Сидел. И чего-то не хватало ему. Хотелось разговаривать. Нет... не разговаривать — молчать не хотелось. „Ничего вы не понимаете, что я хочу сказать. Вода какая чистая"... И все? „Все"... „И еще... вон калина висит. И солнце на ней. Потрогай ладонью кисти. Какие грузные зонтики. Красные Холодные"...
— Серега, ты это... волну не гони, — скажут. — Чекнулся, что ли? Это ты Надьке мозги пудри. А то начинает: тема... мелодия... Кончай... Вот рыбки бы наловить на этой глубине или у деда Самошина в байдонках пошарить на шербу. Попробуем, а... Серега?
Был он на Черном озере...
И пошел на луга к Мне, где в детстве купался.
И увидел...
От самого спуска в пойму через нижние луга высился высокий глинистый вал. Разрезал он пойменную даль, каждый год зеленеющую после ухода речного разлива. Виделась раньше узкая конная дорога, убегавшая за кустарники и появлявшаяся на поворотах. А по сторонам ее поднимался сплошным ворсом пырей, вязиль. Розовыми головками цвел клевер и нехотя под солнечным маревом покачивался белоголовник. А в сенокос по растянувшимся вдоль Ини лугам поднимались стога и видны были их сбитые шлемы за кустами черемухи и крушины. И весь этот травяной ковер развалил огромный шрам. Вдоль земляного гребня лежали металлические трубы: водопровод для полива полей подключали к Ине.
А только что на Черном озере он видел накренившуюся насосную будочку. У подножия ее — цементную площадку, сползшую в береговой ир в глубину озера. Засосало в илистый берег огромный электромотор. Валялись гофрированные, как хоботы внеземных животных, из прессованной материи, толстые, пересохшие трубы.
Старый водопровод был брошен.
Вся некогда сооруженная поливная система расползлась, изоржавела, пересохла.
Ни трубы, ни мотор, ни шланги — ничто не убралось.
Брошено.
На лугах поливное устройство в удесятеренном масштабе сооружалось заново.
Недавно проезжал он с Юркой Карелиным через деревню Лебеди. Помнил: раньше в Лебеди нужно было въезжать через низкий деревянный мост. Шумно пробивалась в проран Иня. С моста в деревню дорога поднималась в гору. На возвышении по левую руку в ельнике стояла деревянная школа с окнами в резных окладах — бывшая церковь. Церковь не перестроенная, только купол, башенки и кресты сняты. Проедешь мимо и почувствуешь, словно нечто затаившееся мимо тебя проследовало.