Константин Эдмундович, впрочем, не выглядел сломленным, серп в его откинутой руке угрожающе поблескивал.
В Т., в сущности, ничего не изменилось.
Да и не могло измениться.
Можно менять форму грелки, делать ее круглой, квадратной, прямоугольной или ромбической, можно украшать ее аппликациями и вологодскими кружевами, все равно грелка останется грелкой...
Что нужно сделать, чтобы изменить жизнь в Т.?
К черту!
В одном и том же месте, в парке на седьмой улице, чуть ли не с начала перестройки тощал белая собачонка в вязаном ошейнике терпеливо ждет бросившего ее хозяина.
Шурик поднялся.
Сразу за площадью начинался пустырь.
Когда-то там начали возводить современную гостиницу, подняли целых семь этажей, даже застеклили, но на этом все и кончилось. Стекла выбили и разворовали, рамы унесли, забор, окружавший стройку, повалили, а под капитальными кирпичными стенами, в белесых полувытоптанных зарослях лебеды, действительно обосновались беженцы из солнечного Таджикистана. Заграничный кишлак, совсем как в старом кино, был слеплен из картонных коробок и деревянных ящиков. Иногда в кишлак забредали местные алкаши. Их никто не гнал, русских в кишлаке держали за туристов.
Смутная жизнь...
Оглядываясь на картонные хижины, Шурик пересек пустырь и свернул на Зеленую.
Эта улица всегда была зеленой. Шурик помнил, лет десять назад в канаве под трансформаторной будкой цвела ряска. Веселый ярко-желтый ковер, радость домашних уток.
Цвела ряска и сейчас, уток не было...
Дом номер восемнадцать стоял в глубине довольно обширного, но запущенного двора. На скамеечке под открытым окном уныло ждал человек в тапочках, в простых вельветовых брючишках, в потертой байковой рубашке. На круглой голове красовалась кепка с большим козырьком. Сдвинув кепку на загорелый лоб, он недоброжелательно взглянул на Шурика:
— Живая очередь.
Шурик огляделся. Кроме них во дворе никого не было. Успокаивая человека в кепке, Шурик кивнул:
— Нет проблем.
Он даже собирался присесть на скамью рядом с человеком в кепке, но в распахнутое настежь окно стремительно выглянул остроносый губастый тип, похожий на Буратино. И он ткнул длинным пальцем в Шурика:
— С каких это пор мы все сентябрим да октябрим, закутавшись в фуфайки и в рогожи?..
Нормально, подумал Шурик. О чем еще спрашивать?
Но Леня Врач и не сомневался.
— От Роальда?
— Ага.
— Тогда заходи!
— А живая очередь? — возразил человек в тапочках.
— Подождет! — решил Врач.
Не оглядываясь на рассерженную живую очередь, Шурик прошел сквозь темные сени и сразу оказался в просторной комнате, занимающей едва ли нс половину просторного деревянного дома. Вдоль глухих стен возвышались книжные шкафы, Они таинственно поблескивали темным лаком и хорошо протертым стеклом. Иностранных языков Шурик не знал, но написание некоторых фамилий на корешках книг ухватил... Крамер, скажем, Кольцевой, Шлиман... Бикерман какой-то, Лейард и Винклер... Ничего эти имена Шурику не говорили.
Может, медики, подумал он. Может, психологи. Или психи.
В одном из двух простенков стояли высокие напольные часы в шикарном деревянном резном футляре, в другом висел черно-белый портрет химика Менделеева. Химика в прямом смысле этого слова. Правда, ручаться бы за это Шурик не стал, в последний раз видеть портрет Менделеева ему привелось в школе. Позорно назвав на одном из выпускных экзаменов жену грека Одиссея Потаповной, Шурик как-то надолго утерял интерес к наукам.
— Расслабься! — крикнул из-за стола Врач.
Письменный стол перед ним был огромен, беспорядочно загружен книгами и бумагами. Тут же стояла пишущая машинка, на ее клавиатуре дымилась только что зажженная длинная сигарета.
— Расслабься! — крикнул Врач. — Книг не бойся. Я сам тут трети не прочитал.
— Тогда зачем они?
Врач удивился:
— Как зачем? Атмосфера! Ты же к профессионалу пришел! Не хомуты же тебе показывать, не бабочек и не картинки. Ты сразу должен ощутить — ты пришел к умному человеку!
Врач вскинул над собой длинные руки:
— Что облагораживает человека без каких-то особых усилий с его стороны?..
Цинично хохотнув, он ответил сам:
— Книги!
Шурик пожал плечами:
— У меня бумажник пропал.