В музыке я узнавал голоса многих птиц, а ноту испуганного голоса Чибиса я ни в одной мелодии не слышал. Чибис... Чибис...
Через мягкую и неестественно зеленую отаву продавливалась влага. Глубокая долина у Ини была прикрыта истаивающим солнечным веером.
Я шел и думал о парне, молодом и стеснительном. С ним я живу рядом в одном доме, перегороженном дощатой стеной.
Нет, я думал о таланте.
Он увиделся мне реальной силой в человеке, которая, если она есть, никуда не исчезает. Талант не может заглохнуть. Могут иссякнуть силы питающие его, а он — нет. Насильно приостановленный случайными обстоятельствами, обрубленный со всех сторон, как живая корневая завязь, он даст ростки, хотя и видоизмененную, пустит новую стрелочку.
Я жил в деревне десять дней. Председатель колхоза распорядился вселить меня в комнату бывшего сельсовета: небольшая деревянная изба пустовала.
Утрами я выходил на крыльцо. Солнце еще не успевало нагреть утрамбованную дорожку в полыни, которая закрывала ее почти всю и, чтобы пройти через ограду, приходилось проволакиваться сквозь нее, раздвигая боками, отчего одежда и руки долго пахли горечью.
Мне нравилось видеть в соседнем огороде огромные круги подсолнухов, толстых и вогнутых, с бугристыми верхами. Спрятавшиеся мордочки кругов обрамлены розеткой жестких зубцов. Под низко свесившимися подсолнухами грядки моркови с хрусткой ботвой. У высохшего плетня в росе сизые головки мака.
Каждое утро встречался мне высокий белобрысый паренек.
Он выносил из соседней двери таз, полный водой и выливал за полынными зарослями.
Он как-то странно, ощупью ступал по земле. Его еще новые туфли были переломлены у пальцев и носки чуть задирались.
— Здрасте, — говорил он как-то обязательно, не обнаруживая особого внимания.
Занеся таз с отжатой тряпкой, он подметал крыльцо веником, сламывал несколько корней полыни, расстилал на ступеньках и скрывался за своей дверью. Больше за день я его не видел.
А к вечеру в его половине появлялись шахтеры: два человека, присланные из города на помощь колхозу. Это были колоритные мужики. У них охотничьи сапоги, завернутые до колен. Раструбы с болтающимися тесемками хлябали и шелестели при ходьбе. Широкие штаны, забрызганные глиной и цементными каплями, брезентовые робы с широкими пелеринами по плечам — их постоянная одежда.
Шахтеры заливали сточную яму для строящегося детского сада.
Утром чуть свет еще до восхода солнца, они доставали из-под сенец консервную банку с червями и удочки, уходили на озеро рыбачить. Им, в высоких резиновых сапогах, доступны были все топкие берега озера.
В прогалинах ира, проделанных лодками и гусями, стоя в воде, они забрасывали удочки. Туманы по утрам были холодными, лежали за спиной на траве и воде.
Непуганые в государственном запаснике дикие утки спали на средине озера, спрятав головки под крыло. Их что-то двигало по неподвижной воде в тумане.
Приблизившись к рыбакам, они поднимали головки, оглядывались, потягивались ножками, четко видимыми в воде, быстро отплывали как по зеркалу и снова, найдя клювом тепло под крылом, засыпали.
При самом восходе клевала рыба.
Сначала еле тронет поплавок, потом, всякий раз неожиданно, мощно уводит его вбок в глубину.
И за спиной у шахтеров шлепались во влажную траву крупные караси.
Они не бесновались, как мелкая рыбешка, а оглушенные, от собственного тяжелого удара вздрагивали несколько раз головой, затихали, пока не начинали их снимать с крючка. И только уж в ладони они тяжело трепали руку.
Шахтеры не злоупотребляли добычей.
Возвращались они домой часам к семи, неся на кукане тяжелую и мокро блестевшую связку из десяти, пятнадцати карасей, отливающих темным золотом рядом с черной резиной сапог.
Отдавали рыбу Корчуганову, а сами в восемь уходили на работу.
К их приходу вечером парень жарил карасей.
Колоритные мужики возвращались наломанные и медлительные, неся в карманах брезентовых роб бутылки.
Из-за перегородки слышались возбужденные голоса всегда с серьезным, мужским напором и почему-то никогда со смехом.
Потом часам к десяти там начинали играть на баяне и гитаре.
Всегда хотелось определить: кто из них баянист. Кто-то из шахтеров или белобрысый мальчишка?
К этому времени все мои дневные дела заканчивались, в эти дни я успевал много сделать-, и свобода моя от дел была заслужена. Я слушал игру мужиков за стенкой. Она не раздражала, была не дилетантская, а почти профессиональная. И была в ней импровизация. Иногда велась она ощупью и даже в срывах игры была музыкальная культура.