Он теперь долго пребывал в обостренном чувстве ухода. Так как сосредоточен был только на этом, он легко представлял, начинал и доводил до конца исход жизни, последнюю точку ее встречи с гранью, после которой — ничего.
Подробно и медленно воспроизводил варианты смерти с безболевым равнодушием.
Что испытывают люди в катастрофе в то мгновение, пока осознают, что еще живы?
Он представлял себя на кожаных охватывающих сиденьях самолета. Сбоку сползшие с колен пристежные ремни с тяжелыми замками. За круглыми иллюминаторами под косым ребром крыла медленно проплывают маленькие деревни, опаханные квадратиками полей, прямые ниточки дорог, изверченные в зелени речушки.
Все неподвижно лежит под ним в чистой глубине. И... высокая передняя спинка, вздрогнув, клюет вниз, все обрушивается и летит из-под ног. Его ударяет спиной о потолок. С тошнотной легкостью кто-то все перемешивает в салоне как в погремушке. Он не слышит, а воспринимает вдруг возникший женский вой, тонко начавшийся и все возраставший. Сквозь давящую боль и перемешанный вой, поднимающийся до рвущего близкого и открытого свиста турбин, он успевает понять и подумать: В-о-о-т... как!...
Он помнит только, что со всеми вместе растягивает звук о-о-о... до точки, после которой нет боли и в дымящейся воронке нет ничего.
Сергей закрывает глаза, приостановив дыхание, ощущает грань удара и почти бессознательно знает, что после него боли не бывает и ему не хочется возвращаться оттуда потому, что там лучше и ему нечего уже жалеть.
Потом он лежит с открытыми глазами и смотрит в поволок. Не хочется вставать. Мать на работе. Отец... возвратившись, отчужденно спросит что-нибудь. Ни на какие вопросы его отвечать не интересно.
Он знал, сколько и каких таблеток нужно проглотить сразу, чтобы утром не проснуться.
Он воссоздавал медленно и подробно, как утром будет воспринят его уход. И крики, и плач матери, обморочную ее слабость.
Представлял, где может стоять его гроб и себя в нем. Будут всех удивлять его руки на груди — обрубки ладоней и закоченелые два пальца.
Не лицо, а они внимание будут держать.
Его, уже заколоченного крышкой, опускают на полотенцах, осторожно упираясь в края ямы.
Сухо сыплется глина из-под ботинок, стучит о доски.
Он отчетливо представляет себя, оставшегося в глубине одного, но не может ощутить, что того, что он есть сейчас, не будет. Внутренняя, не-подчиняющаяся сила во всех вариантах смерти остается. Что-то подсказывает ему, что она будет всегда. И эта сила — он.
А какой он? Этого Сергей не может определить. С ним случается приступ. Он разбивается на самолете. Попадает в автомобильную катастрофу.
Но после его похорон все идут с кладбища, и он с ними.
За всю жизнь он никогда столько не думал, сколько за месяцы лежания.
Что знал, что помнил, что мог предчувствовать и предположить в себе, он перебрал.
Включал все свои ресурсы: еще, еще и еще раз вызывал себя, а места себе в этой жизни не находил.
В воскресенье отец выкроил время, оторвался от дел, присел рядом.
— Не устал думать? Надо начинать помаленьку вставать. Так можно залежаться.
Сергей не откликнулся.
— Отец, не вяжись. Не видишь, он сам изводится.
— Баба он, что ли? Понапридумают. Изводится. Что ты его все оберегаешь. Сопливчик подвязываешь.
— Давай, да-авай, — злится мать. — Добивай.
— Я не добиваю, а вразумляю. Куда ты его, для какой жизни готовишь? Здоровый парень. Давно должен сообразить, что ничего не вылежит. Ты своей любовью его уже обезволила.
— Называется, отец. Вот и найди в нем опору.
— Мало уговариваю? К кому тут взывать-то.
У отца презрение на лице. Оно раскаляет Сергея. Он лежит с широко раскрытыми глазами, уставясь в потолок: смотрит, не смотрит.
В глазах стоят слезы. Он их не смаргивает, и они уходят сами.
И видится ему не гримаса отца, а нервная улыбка Надьки Лебедевой, выраженная откровенно, в упор.
— С одного стакана окосел... Мужик! — говорит кто-то.
Надька всем презрением своим с этим согласна. На их мимолетный разговор в больнице все еще продолжает отвечать:
— Еще ехидничает. Глянул бы на себя...
Она знает все о его обрубках.
Сергей поворачивается набок.
— Ладно, — выговаривает он, озлобясь. — Ладно. Посмотрим.
И он думает, как мстительно встретится с Надькой в каком-нибудь театре. Он...