Оставив баян на минуту, падал на диван, лежал, снова соскакивал и, испытывая приятную тяжесть, поднимал его и, болезненно наслаждаясь, проигрывал отработанный пассаж медленно и четко.
Страсть к игре была уже безотчетной, непрестанной. Одержимость — как напасть, как болезнь, потребность искупить вину. С виной и болью своей он ведь оставался один на один.
Только играть: ничего другого делать было некогда.
Чего хотел он — безрукий? К чему готовился? На что надеялся? Обманывал свое сердце?
А он выходил на улицу. Летний день разогревал асфальт, стены домов, витрины.
Городу было не до него. Маленькие его радости город не слышал.
Сборник пьес за все курсы училища разучил.
Удивил! Другие после консерватории в филармонии работают.
Над книгами сидел, над сотнями томов свою жизнь передумал.
Так вон тот высокий с папкой в руке, отрешенно в асфальт уставился, наверно в тысячу раз мудрее тебя.
Девчата в легких босоножках у дверей магазинов толкаются — не замечают, не оглядываются.
Мелки твои радости, твои победы. Город не ценит твоих усилий.
Горячий асфальтовый воздух города. Некуда себя вести. Ничего городским людям от тебя не надо. Хоть что ты для них готовь, хоть как о них думай.
Выходы в город утомляли бездельем.
На диване, когда солнце из окна перемещалось, сходило с его лица и оставалась тень от стены, он видел другие улицы: отпотевшие трубы водопроводных колонок, облитые тропинки в траве, босые ноги женщин и полные ведра воды, отдающие холод разгоряченным ногам. Тишину обласканных утренним солнцем изб.
А внизу у подножия деревни в широких лугах речку Мню. Прямая и светлая в кустах черемухи, уходит она под полог леса. Показавшаяся снова в синеющей дали под облаками, белыми, ослепительными сверху и отемненными, напитанными снизу сгущающейся тенью земли. Уходят, утекают вдаль облака, сдавливая прозрачную тень, и уходит за ними вода.
И отнимают они что-то в тебе. Сосет даль. И растягивается душа как в песне.
Песня, начавшаяся в тебе, не истончается, не избывает, а разрастается всеохватным голосом над далью, по которой уходит речка.
А для кого песня? Кто ее слышит? Люди на асфальте? Нет? А кто?
Лежит Сергей на диване недвижно и не хочет, чтобы вспугивали его одиночество.
В училище он зашел с баяном за спиной. Вахтерша его узнала.
— А ты, никак, у нас терялся? — обрадованно удивилась она.
— Евгений Иванович в училище еще работает?
— На занятиях он. Куда ж ты девался столько времени? Разболакайся. Футляр-то какой холодный у тебя, морозом от него наносит.
— А через сколько перерыв?
— Проходи в учительскую. Он туда придет.
— Подожду здесь.
Ему не хотелось, чтобы его кто-то узнал. Хотя, — догадался он, — его однокурсники уже училище закончили, разъехались по распределению. А из младших курсов его вряд ли кто помнит — они тогда только поступили.
Сергею хотелось увидеть Евгения Ивановича, который вел у них часы по классу баяна, и поговорить о себе. Поговорить, все прояснить и этим утешиться.
Футляр, правда, намерз. Ремни, туго охватившие плечи, сдавили шарф и пальто на груди, грели, а футляр проникающим холодом студил спину.
К батарее в такой упряжке не прижмешься. И Сергей маялся.
Тетя Шура нажала кнопку звонка.
Когда уже прекратился поток студентов, Сергей в глубине коридора увидел Евгения Ивановича.
Был он в серой синтетической шубе с откинутым на спину башлыком, без шапки. Энергичный. Спешащий. Его всегда трудно было остановить на дороге. „Уходит. Мог не застать",. — отметил удачу Сергей. „Тогда бы целые сутки ждал".
Он вышел Евгению Ивановичу навстречу.
— Корчуганов? Откуда возник? Два года пренебрегал нами.
— Я поговорить хотел.
— Ну поговори. Где, здесь? В учительской?
— Нет, только с вами.
— А что случилось? Тогда пошли.
В классе, пока Сергей молча снимал футляр, Евгений Иванович присматривался к нему и увидел руки. У него вытянулось лицо, глаза стали большими. Хотя он ничего и не говорил, но казалось, что он мгновенно умолк.
— Эко тебя угораздило.
Евгений Иванович чувствовал, что ему об этом спросить надо бы бережливее, но он не успевал быть бережным, так все было неожиданно.
— Где это ты так залетел?
Он взял у Сергея пальто, положил на баяны, стоявшие на полках, и, стараясь не глядеть на руки, стал ждать.
И Сергей все о себе рассказал. Особенно останавливаясь на подробностях: какая была у него доза, и что это был за самогон.