Они считывали с вложенного табеля оценки. Сергей небрежно отметил детское сияние на лице матери, сказал:
— Обед, кажется, я заработал.
Мать долго не прятала диплом: положила его на тумбочку у зеркала, средь недели подходила и рассматривала.
Диплом-то, диплом...
Вскоре Сергей понял, что диплом — это семейная, внешняя сторона его торжества, а основные его чувства к радости матери не подключились.
Учитывая особые обстоятельства, ему разрешили уехать домой без распределения.
Летние месяцы были жаркими.
Сергей днями ходил по городу, стараясь определиться: где можно устроиться на работу, кому предложить свои музыкальные услуги.
Выяснил: можно преподавать пение в школе. Он даже с одним учителем доверительно сошелся, поприсутствовал на его уроке, посидел на задней парте.
Учитель писал на доске ноты, потом разучивал песню. Пели. Учитель вытянутой рукой утишал вольные голоса то в одном, то в другом углу. Старательно пели девочки. Стыдясь друг перед другом своей уступчивости, подтягивали мальчишки.
Рядом с Сергеем по левую руку, двое, когда особенно расстроенно поднималась песня, пригнувшись лицами к парте, невпопад базлая, демонстрировали пение и любовались произведенным эффектом. Пение в школе обязательный предмет.
В детском, саду за пианино женщина с нарочитой экспрессией выколачивала знакомый мотив:
— И... — взбадривала она детей, отвернувшись от пианино, бойко работая клавишами, — все вместе!...
С голубого ручейка
Начинается река,
Ну, а песня начинается
С улыбки.
А ребятишки ждали энергичного жеста, сразу срывались, подхватывали ритм, прыгали, кружились, исходили весельем:
С голубого ручейка!...
Детсадовцы долго не уставали.
Весело проходили музыкальные часы в детских садах. Сергей, уходя, не мог избавиться от громких раздельных звуков пианино. Они стучали в ушах.
Во дворцах культуры студии, кружки, секции были забиты студентами консерватории и областного института культуры.
Сергея выслушивали. Невзначай переводили взгляд на его руки, маскировали удивление.
Болезненно спокойный, Сергей насмешливо глядел на их лица, и, все понимая, улыбался.
Он со своим баяном в городе не востребовался. Отец, выведенный спокойствием сына из равновесия, внес суетность: подключился к поиску работы для сына. Ничего утешительного из своих усилий не вынес.
— Кому оно надо, эта музыка твоя. Барабаны. Гитары. Дрыгающие мужики в белых штанах. Да и все эти книги твои: для бездельников. Ну когда нормальный человек время для них найдет? Вот я бы лежал, их перелистывал. А потом еще и за гармошку сел.
Отец огорчался зло.
— Ты где живешь-то? В какое время?
— Ладно, отец, отключайся от моих забот.
— Отец? — изумленно переспросил отец. — Отцы вон на улицах ходят. А я тебе еще пока... — Он не назвал, кем он сыну приходится.
— Ну не пропаду я.
— Ладно. Ищи сам.
А он и правда не знал, что делать.
Но непостижимый, неясно когда возникший в нем мир, созданный ободрением учителей, нескончаемой болью когда-то услышанной мелодии „Рассвет над Москвой", высоким зовом книг отстранял его от возражений.
Еда, работа, толкотня, усталость, разговоры, магазины, уборка, будни — все это временное, преходящее, не основное. Он пребывает в малой, бытовой реальности.
А главная, основная суть его живет в нем, беспокоит, проворачивается, поднимается над бытом. Она имеет энергию, работает. Существует в нем главным мир. Он нс в общей жизни, не за окном, не на асфальте, не в людских заботах, а в светлой энергии, которая тревожит, радует, болит.
Но неотступно, всегда, когда он оставался один в бессонные часы, искручивали его слова, брошенные в больнице Надькой: „А еще ставит из себя". Проговаривая это, она глядела на его забинтованные руки. Тогда в больнице она от него и открестилась.
А как подняла она той зимней ночью лицо, не пугаясь и подаваясь к нему, ждала прикосновения. Он не может представить себе, что еще когда-нибудь кому-то, обреченно приостановив, она отдаст свои губы.
Большие ее глаза в жалости и испуге любили его. Такими они у нее могут быть только единственный раз, только для одного.
А ему никогда ничего другого в жизни не захочется увидеть.
„А еще ставит из себя"...
Сергей соскакивал с кровати, нарочно опирался на укороченные-пальцы ног, ходил по полу, чувствуя, что боль терпима.
Поднимал стол, стулья. Переставлял их, убеждаясь, что мальчишечья сила опять привычна. Особенно привычна тяжесть баяна и прохладные ряды кнопок.