— Поговорите с председателем. И я никому не буду мешать, и мне никто.
— Смотри. Сам-то я с твоими родителями объяснюсь. Но от деревни нехорошо.
— А в деревне и так говорят, что я баяном тетку Фросю из избы выжил. Поговорите...
— В одной половине там учитель с женой живет, другая правда пустая.
Дядя помолчал.
— Ты на нас не обижайся. Может, не угодили. Затруднишься если, возвращайся. Ведь рядом. К зиме.
Сергей переселился в дом бывшего сельсовета. Трудно ли? У него всего-то: кровать, постель, тумбочка, стол, кастрюля, сковородка.
Тепло в летней комнате с сенями. Окно большое. Во дворе полынь выше плетней. На стороне учителя большие кусты черемухи уже с зелеными и пыльными от дороги ягодами. В огороде цветут подсолнухи.
Вечер. Над деревней грозное небо. Высоко несутся рваные облака — багровое и черное кипение. Все там растреплено. Величественно надвигается давящий полог, а крыши в горячечном закатном цвете. И кажется, что новые шиферные крыши отражают свет, а тесовые в сизой ржавчине гасят его. Налитые темной медью, они дают поиграть кровяному свету на моховой зелени у пазов. Движущаяся рваная темь и ясное свечение крыш. Ворочается сине-багровое небо, а окаченные солнцем избы плывут навстречу. Какой-то дурной вечер.
Каждая изба, знакомая Сергею, встречает своим полем: присматривается и провожает. В каждой в. окнах свое ожидание. Кто ты? — спрашивает изба. — Куда ты? — спрашивает другая.
За огородами на новой улице из стандартных домов с комолыми крышами этих вопросов к Сергею нет.
Старый клуб, высокий и одноэтажный, из заветренных и темных бревен, с нахлобученной тесовой крышей греет деревню при закатном солнце теплым сиянием.
В клубе сегодня дискотека под магнитофон.
Сергей помнил Надю с последнего прихода ее в больницу, коленки ее в трикотажных рейтузах, подбородок над кружевным воротничком, детское, какое-то школьное желание невзначай задеть и смотреть долгим взглядом.
У Сергея за три года уединения накопилось много этих примет. Они разрослись до болезненного и нежного чувства, и он думал, что у Надьки они тоже живы. И чувства ее, чувства уже не школьницы, а какие-то женские и пугающие.
Он вызывал в себе память о ней: тепло лица в пуховом платке на морозе, случайное касание груди, сдавленной форменным платьем, доверчивую неподвижность губ.
Странно, три года назад эти прикосновения не тревожили, а вызванные памятью, оживали, помнились, пока он держал их в долгие минуты сосредоточенности и недоуменно замечал, что при этом колотится его сердце.
А встретил он ее в клубе первый раз не одну: рядом были Ира Воронина и Сашка Ерохин. Сашка учился в Новосибирском электротехническом институте.
В колонках на сцене вздыхала магнитофонная запись ансамбля Бони М.
В клубе, горели яркие лампочки.
Надя увидела Сергея, вспыхнула.
— Здрас-с-с-те, — сказала она.
— Здоров, — сказал Сашка, уверенно встряхнув руку, отстранился и поторопил кого-то.
— Начали.
Сашка бойкий, деятельный. Видно, что он крепко внедрен в клубную жизнь.
Надька изменилась. Длинноногая, с тяжелой прической. Волосы ее падают на плечи и на лицо. С лица резким движением она их сбрасывает, они опять сползают на глаза и глаза сквозь них прорезаются как через тын.
Надя захвачена Сашкиной энергией, его шумом. Сияет. Вся в деле, в празднике.
На появление в клубе Сергея бегло прореагировала: глянула кокетливо и не обрадовалась — некогда.
Нади школьницы не было — была другая, и этой Наде Сергей был не нужен.
Он с Ирой Ворониной — она библиотекарь, — сел в глубине зала.
А на сцене в ярком свете Саня. Сцена в проводах.
Саня работает с аппаратурой: подключает к розетке магнитофон, регулирует колонки. Удовлетворившись их звучанием, берет электрогитару, черную, взблескивающую лаком, наверно, самодельную, проходится по струнам медиатором, и клуб наполняется резким, металлическим звуком.
Что-то Саню в этом звуке не устраивает. Он разворачивает по краям сцены колонки — направляет звук и опять сдергивает со струн медиатором ноющие ноты. Снимает с плеча, приставляет гитару к стене — значит, настроил фокус.
Потом у края сцены устанавливается микрофон с вынимающейся головкой — все как надо.
Пощелкал клавишами магнитофона, включил.
Надя пыталась ему подсоблять — больше мешала и то и дело сбрасывала с лица водопад волос.
И вот Саня снова взял гитару, посерьезнев, отстранился в глубину сцены, а Надя бойко сняла головку микрофона, поднесла ко рту.