Людмила пришла к восьми часам.
Она в цветной кофте и в джинсах с вытертыми белесыми швами, со стыдной плотностью вылепивших ее бедра.
Рядом с крепкими шахтерами Людмила казалась подростком: для девушки у нее массы не хватало. Она была девчонкой на шаре Пикассо. Людмила демонстративно не замечала Сергея, держалась этакой разбитной хозяйкой, баловнем.
А шахтеры удивляли уступчивостью.
— Рыба? Чистить! — повелела она.
Шахтеры в два ножа сдирали с карасей крупную чешую. С надрезанных сбоку мясистых животов сочилась кровь, а рыбы, выпотрошенные, еще вздрагивали.
— Лук!
— Сергей, — справлялись шахтеры, — не надергаешь?
Сергей отложил журнал, он и читал, и видел непривычно вольную девушку, держащуюся среди мужиков с вызывающей свободой. Он чувствовал ее присутствие в комнате, ловил каждую ее шутку на полунамеке, на недосказанности, однако читавшуюся тертыми и не робкими мужиками.
Сергей принес лук с уже побуревшими перьями: жара сожгла.
Он нс понимал отношений между мужиками и этой девушкой, почти ровесницей Сергея. Была между ними какая-то замаскированная фривольность. Держалась она на грани игры и взрослого покровительства. От открытых грубостей шутовской разговор они оберегали.
А Людмиле нравилось быть этакой... бесстрашной, любимой. Она чувствовала, что в солнечной прогретой комнате с белыми занавесочками на окне, пропахшей свежей рыбой, с баяном и гитарой на кроватях, неробким мужиками с ней хорошо. Их сердца на подъеме. Она как расшалившаяся собачонка между лапами львов. Страшновато, а еще больше хочется показать вольность. А шахтеры, забавляясь, перебрасывают се с лапки на лапку.
А Сергей эту девушку жалел.
— Сковороду!
Сковороду подавали.
— Воду! — приносили.
— Тарелки! Для такой рыбы алюминиевые чашки? Вы меня добьете! Ее подают на мелкой тарелочке каждому, чтобы запах горяченький перед вами постоял.
А караси она правда снимала со сковороды красивые, зажаренные, с золотой кожицей. Кожица чуть сдвигалась и обнажалась белая мякоть с выступившими остриями ребрышек.
Людмила перебегала от стола к печке, переворачивала карасей, подхватив ножом зажаренный кусочек, оказывалась около Сергея.
— Снимай пробу.
Сергей мучительно стеснялся.
Она искала его губы и он брал с ножа рыбу с пережаренным луком. Она скинула туфли. По полу бегала босиком. Ноги у нее маленькие, сильно загорелые сверху с белыми каемочками вокруг ступни.
Караси на единственной тарелке Людмила водрузила на середину стола.
Нарезали хлеб. Поставили огурцы, свежеочищенные белые головки лука, укроп.
Шахтеры, терпеливо переждавшие Людмилины хлопоты, оценили стол и поставили три бутылки „пшеничной".
Людмила села на кровати, разбросав по бокам руки. Слабая панцирная сетка вдавилась, и баян от подушки сполз к ней. Она провела ладошкой по столбикам пуговиц, как поласкалась. Выпрямилась, вскинув подбородок, предоставила себя обозрению.
— Рыба нажарена. Лук начищен. Огурцы под укропом. Хлеб подан. Заброшенные мужики обихожены — все! Ой, нет! Надену плетеночки свои на высоком и тогда — любуйтесь.
Она наклонилась к босоножкам, оставленным у стены. У плетенок черные деревянные подошвы, украшенные рельефным орнаментом. Каблуки высокие, тонкие.
Людмила проворно всунула в плетенки ноги, встала и сразу вся будто подобралась. Деланно выпятив маленькую грудь, поворачивалась, демонстрируя величавость.
Ну ломается, — без осуждения отметил Сергей. Он не мог определиться: хорошо все то, что эта Людмила проделывает, или безобразно? Красивая она или нет? На ее лицо хотелось смотреть: оно смуглое, чистое, с нежным округлым подбородком, со смущающейся улыбкой.
Ей хотелось быть веселой, она силилась быть веселой, а глаза голубые и пригашенные, будто за этой голубизной не было жизни, не радовались. Поэтому Сергей недоумевал: кто — эта Людмила? Зачем такая? Почему у этих мужиков?
Сергей почему-то шахтерам не доверял.
— Смотрите? А я с голоду умираю. Сажайте на главное место и начинайте за мной ухаживать.
Она умостилась у стола.
— А босоножки, между прочим, на весь город у меня одной такие. Иду — все оглядываются.
— Да они не на босоножки, — уточняют шахтеры. — Они на джинсы. Больше мужики. Глаз не могут отвести.
— Босоножки арабские. Их по колодке Нефертити шьют, а мне по ноге.
„Она что, дура, — ужасается Сергей. — Так важно: у одной в городе такие плетенки, нет?“
— Людмила, много инженеров вокруг тебя землю пообтоптали? Признайся?
— Ну их, — она кротко глянула, — Сереж, влюбись в меня. Знаешь, какой хорошей я женой буду.