Грехов, для бодрости, исполнил народную песню „Славное море — священный Байкал, славный мой парус, кафтан дыроватый", и расчехлил рангоут. В мореходке Грехов увлекался парусным спортом, к тому же, сразу после армии, он целый год матросил на баркентине „Эклиптика", теперь все это пригодилось ему. Так что Грехов не пал духом. Он не знал, конечно, что Канонич сообщил в Галифакс о его одиночном вояже, что тамошние службы связались с нашим консульством, оно — с промыслом, в результате чего, Тимофей Саввич получил указание свыше, произвел некоторые расчеты и, матюкнувшись (рыба шла отменно!), направил „Креветку" в квадраты, близкие, по его мнению, к местонахождению пропавшего и объявившегося вдруг мотобота.
Ничего этого Грехов не знал, но, сделав свои расчеты, основанные на здравом смысле и простейших арифметических действиях, подобрал шлюпку и заложил галс на север. Он не желал, по примеру отважных, пересекать Атлантику с запада на восток. Ему нечего было делать в Ла-Манше раньше „Креветки".
...В один из августовских дней, при ярком солнце, когда Атлантика радовала глаз штилем и неистовой синевой, непривычной для этих мест, а потому особенно праздничной, Тимофей Саввич лично обнаружил на горизонте оранжевую запятую и, опустив бинокль, шагнул к „спикеру", чтобы объявить экипажу: „Свободным от вахт и работ собраться на палубе для встречи с бездельником Греховым!"
Когда массивная „Креветка" и одинокий парус сблизились на дистанцию, позволяющую невооруженному глазу узнать в фигуре под мачтой блудного механика, когда Деев, возможно, уже обдумывал первые слова будущей кляузы, Коля Клопов тоже прорвался к „спикеру", дабы приветствовать великого путешественника скромным экспромтом:
После провала в заочном соревновании с классиком, Клопов жаждал не реванша, но малюсенького успеха, чтобы оправдаться в глазах хотя бы того же Грехова. И это, в общем, понятно, как понятно его стремление блеснуть при этом эрудицией и поразить слушателей экзотическим союзом „зане", пристегнутом, в сущности, только для рифмы. Но чтобы пристегнуть, пришлось переставить ударение с последней буквы в начало. Клопов правильно рассчитал: не заметят — не придерутся, а экспромт требует жертв, хотя бы от грамматики.
...Когда Боря Грехов, приветствуя встречающих и лично поэта Клопова, выскочившего из рубки на ботдек, поднял руки над головой и стиснул ладони „замком", Коля Клопов в душе поклялся, что нынешний экспромт больше не прозвучит нигде и никогда, он умрет вместе с ним; Тимофей Саввич, и тоже мысленно, дал клятву наверстать упущенное в борьбе за предстоящее в этом году получение „звездочки" (ТАМ ему намекали и обнадеживали); поп Деев побожился уделить особое внимание механику Грехову в рейсовом отчете для парткома, а боцман... Боцман не божился и не давал клятв, хотя успел приметить в мотоботе весла, канистры, ящики, парус и мачту. Дракон знал, что это — его законная добыча, с которой он волен поступить по своему усмотрению. Мог оставить в загашнике, мог сченчевать корешам, мог, наконец, загнать и пропить в порту с пожарником, которому еще не поставил за дюжину огнетушителей.
Евгений Пинаев
СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ ВАЛЬС
Боря Грехов ходил механиком на „Креветке". Он вторым ходил. Последние три года она все время ходил вторым. Начальство понимало, что третьим для него мелковато, а старшим не назначало. Не потому, что молод или слыл нерадивым. Вовсе нет. Грехову только-только перевалило за тридцать пять — прекрасный возраст для „деда". И механиком был знающим, толковым, но его недолюбливали наверху. Игнорировали. За что? Во всем сомневался, оспаривал любое мнение, даже „самые лучшие" распоряжения береговых мудрецов пробовал на зуб, и если говорил „не золото", значит так оно и было. Тут его с места не сдвинешь. Хоть режь, хоть ешь, хоть кол теши на макушке, Грехов стоит на своем, как камикадзе, а кому из чинов понравится такое упорство? Он, Грехов, такой человек: всегда соглашается с тем, что понимал, а чего не понимал, о том старался не думать. „Чушь! — говорил Грехов. — Тут и думать нечего!" Ему ставят на вид, ему говорят делай то-то и то-то, а он: „Но пасаран! Если не понимаю, значит — не моего ума дело, а раз не моего ума — значит не моих рук."