Грехов уже два года не ходил в отпуск. Предполагал, что из-за происков тех же клерков. Как бы то ни было, а в конце „сентиментального" рейса Грехов начал утверждать, что „холостяк — несчастное существо". Иногда утверждение слегка переиначивалось вопросом: „Холостяк — несчастное существо?" То и то, говорил Грехов, повод для размышлений, но не аксиома. Очевидно, на сей раз Боря посчитал проблему стоящей того, чтобы крепко задуматься. И задумался. Крепко. Так крепко, что результат, который выдал его мыслительный аппарат удивил всех. Боря Грехов решил хотя бы на пару лет „завязать с пароходами, тралами, рыбой-соломой и романтикой морских дорог". Решение свое объяснил зовом природы. Мол, пора, если вовремя услышал этот клич, а в нем — несколько соображений, несколько, так сказать, веских доводов в пользу женитьбы, которая очень благотворно влияет на психику одинокого мужчины, в частности, моряка. И если женитьба связана с любовью, которая, как утверждают поэты типа Клопова, всегда „нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь", то пусть они, женитьба и любовь, свалятся на Грехова в течение тех лет, на которые он, Грехов, решил завязать, и когда его „гражданский потенциал всячески приветствует женитьбу". Ведь, судя по Клопову, в море скорее всего „нечаянно нагрянет" старуху с косой — безносая, а не молодайка с любовью, и если Клопов вещий поэт, то, видимо, так и будет, как он сочинил:
Боря Грехов однажды тонул вместе с пароходом, но обошлось. Никто из экипажа не отправился к праотцам, которые, как известно, были рыбами, но впечатление от подобного опыта осталось у Бори препоганое. А почему бы земле не принять завершенье его трудов? Да, пуркуа па? А наше завершенье — трудов наших, в том числе, утверждал Грехов, наши дети. Вот и уволился, чтобы, если „нагрянет", успеть настрогать маленьких Греховых — граждан великой страны. Вот каким оказалось воздействие клоповского „Сентиментального вальса". Вообще-то, о маленьких Греховых Грехов говорил только близким людям. Идею не афишировал. Больше ссылался на усталость и то самое воздействие, которое „талантливо подействовало в ущербной стадии рейса", отсюда, мол, стремление излечить утомленную психику самым действенным способом. А коли прямо не говорится, коли приходилось порой оправдываться, то Грехов, как безымянную притчу, излагал новеллу О'Генри про старикашку Мака, который, в свое время, тоже утомился и завязал, а завязав, для полноты ощущений, купил банджо, самоучитель игры на этом струнном инструменте, нанял китайца, чтобы тот жарил завязавшему с трудовой деятельностью яичницу, и засел в кресло, выставив на подоконник ноги в голубых носках. Но старикашка Мак завязал не один — с корешом. Приятели вложили в банк „вагон долларов" и могли тренькать на банджо и читать „Историю цивилизации" Бокля. Грехов имел сберкнижку с некоторой самодостаточной суммой, однако, на роль „китайца", как и положено в нашем бесклассовом обществе, пригласил себя. Оставалось подумать о кореше и обставить быт соответствующими причиндалами. Выбор Грехова остановился на собаке, желательно небольшой, так как самодостаточность суммы вовсе не означала, что те сбережения позволят Грехову торчать в окошке в голубых носках. Боря Грехов и сам любил пожрать, но если за столом появится равный партнер, то Грехов уже через полгода сбежит не только на „Креветку", но согласится и на галеру. Ладно... Собака появилась. Правда, с ее покупкой произошла накладка. Продавец не будь дураком, сразу смекнул, что перед ним лопух, и на вопрос: „Это — кобель?" сотворил с глазами такое („А кто же еще?!"), что Грехов поспешно отслюнявил красненьких. Испугался за шарики собачника, выскочившие из орбит на дистанцию, с которой редко возвращаются восвояси. Отслюнявил и спросил: „А кличут как кобелишку?" — „Адмирал Кусаки, — услышал в ответ. — Он же чистокровный японец, твой кобелишка-то.“ Дома, не без помощи соседей, выяснилось, что волосатый до невозможности Адмирал, во-первых, японка, и значит, во-вторых, сучка чистой воды. Грехов смирился. Адмирала переименовал в Чучелу и отправился покупать балалайку, а если удастся — и самоучитель. Отправился Грехов, но, как чаще всего водится на Руси, пошел своим путем: увидел в скупке патефон с единственной пластинкой, глянул на нее — обомлел: „Сентиментальный вальс!" Ах, как хорошо! Будет накручивать и чувствовать себя на „Креветке". А слова сам споет не хуже Клопова. Тем более, куплеты у барда не все заупокойные — были и про любовь, правда, как обращение гибнущих к живым: