„Расстаться с морем решится не всякий мариман, — хвастливо утешал себя Грехов, подыскивая оправдание теперь уже глупым покупкам. Сам-то он глупыми их не считал, это Наталья, жена соседа Пети так рассудила, но Боре пришлось почему-то доказывать не ей, а себе, — нет, не всякий, вот и заходит ум за разум из-за баб, а если природа возьмет свое? — неожиданно пугался Грехов. — Придется покупать Бокля и прятаться за ним, или удирать на прогулку с Чучелой...“
Грехов смотрел на собаку, а та, как заштилевшая шхуна, покрытая грудой опавших парусов, лежала в дрейфе посреди комнаты. Даже наметанный глаз мог бы с трудом различить, где у „шхуны“ нос, где корма. Пятиклассник Вовка, отпрыск Натальи и Пети (большой поклонник дяди Грехова, щелкавшего мальчишке всевозможные задачки), расчесывал псину, а та ворчала. Ворчала, если можно так выразиться, добродушно злясь. Они, Вовка и Чучела, симпатизировали друг другу. Так как сберкнижка — это не „вагон долларов", то уже через месяц Грехову пришлось встать за кульман НИИ при местном судоремонтном заводе, где ничего не делали, но что-то все же чертили и, главное, получали зарплату. Поэтому Вовка самостоятельно руководил Чучелой на прогулках в окрестностях дома и даже учил танцевать. Под патефон учил — прелесть! Заметил любовь японки к „Сентиментальному вальсу" — и вкладывал душу. Вальс „Оборванные струны", что на обороте, Чучела жаловала, но не очень. Она обладала вкусом хозяина, а Вовка старался угодить подопечной, и та шла навстречу, делая успехи и с каждым разом вальсируя все лучше и отменнее.
„Сентиментальная, однако, сучка, — удивлялся Грехов, относившийся к Вовкиному увлечению с пониманием и сочувствием. — Ей, волосатой, место в цирке, а она прозябает в нашей коммунальной республике!.." — „Она, бывает, даже без музыки танцует! — горделиво заявлял, слегка задирая нос, учитель танцев. — Были бы зрители и настроение."
Жизнь шла и шла вполне сносно, но Грехов снова вспомнил аксиому про холостяка, что он де „несчастное существо". С этим, положим, согласится не всякий, но и Грехов не кричал на каждом углу, а только вздыхал на кухне, когда жаловался „на бремя черного человека", которое вынуждает заниматься уборкой, стиркой, да еще ко всему быть кухаркой. Невозможность взвалить на кого-то черную работу и стать человеком „белым", замечал он в шутку, заставляет его, цельного мужчину, искать искомое в женитьбе.
„Выходит, я — негр?!" — сдвигала брови Наталья, но испепеляла взглядом не Грехова, но Петю, который хихикал и закрывался газетой, как некий абстрактный Грехов прятался за несуществующим Боклем от несуществующей жены. „Ты — негритяночка!" — ухмылялся Боря Грехов. „Выходит, я горбачусь, — бушевала Наталья, — а мой пентюх не соизволит прочесть вслух даже заголовки!" И Петя принимался бубнить: „Экономика победившего социализма", „Сионизм не пройдет", „Урожай радует хлебороба", „Новь великого союза рабочих и крестьян"... „Хватит!!!" — кричала Наталья, Грехов добавлял: „Но пасаран!" и, переждав некоторое время, говорил, что его не так поняли, а понимать нужно так, что в море, где жизнь труженика — сплошной, без выходных, праздник труда, „бремя" совершенно незаметно. Там его несешь, конечно, не как знамя, как детский флажок скорее, как незаметную в общем потоке обузу. Все, что требует личная гигиена, выполняется мимоходом в промежутках между работой, едой, спаньем, работой, едой, спаньем, рабо... „И сном", — поправила Наталья, но Грехов не согласился, объяснив, что сном заняты нормальные люди, живущие в нормальных условиях. На волнах, где все неопределенно и все зыбко, быт устроен на особицу. Моряки не работают — вкалывают или мантулят, не едят — заправляются, не отходят ко сну, а брякаются замертво, чтобы спаньем подготовить моторесурс нового трудового дня. На берегу спишь, продолжал Грехов, но бремя становится Бременем и проблемой. „Слава богу, у меня всего только комнатешка и шифоньер, а в пище мы, — Боря смотрел на Чучелу, — неприхотливы." Наталья фыркала и ядовито замечала: „Комната у него! Нашел повод для радости, а женишься — готовый повод для горя. Хоть это ты можешь, Грехов, сообразить своей технической бестолковкой?" — „О бремени я говорю в перспективе, вообще, — отступал Грехов, оставаясь при своем, — сейчас оно крохотное, а вдруг станет большим?" — „Темнишь ты, Грехов, чего-то. Скажи, собираешься жениться? — вопрошала Наталья, а Петя опускал глаза и заинтересованно ждал бориного ответа. „Не будем торопить события!.. — подмигивал Грехов. — Но... пуркуа па? — Он действительно темнил от скуки и делал все, чтобы его ответы имели оттенок таинственности. — Да, пуркуа па? Но только для начала я хочу разобраться, что такое любовь". Петя ухмылялся, а Наталья вздыхала:„Ну-ну... Дай-то бог тебе, Грехов, не свернуть шею на этом скользком пути!"