Грехов не кричал, не ругался, но взгляд его действовал на верного оруженосца хуже любой выволочки. И что там взгляд! Вовка и сам был безумно привязан к собаке. Он два дня не ходил в школу — искал. Он и после тралил в свободное время по улицам, заглядывал во все закоулки — безрезультатно.
И все-таки...
Нашлась! Через четыре, а то и через пять месяцев после скорбного дня Вовка ворвался к дяде Грехову, пребывавшему в воскресном неглиже и, вытаращив глаза, возбужденно ткнул пальцем в окно: „Т-там!.. Чучела!.." Это прозвучало как — „Боевая тревога!" Через несколько секунд обутый и засупоненный Грехов уже догонял даму с собачкой и тяжелой хозяйственной сумкой. Стоило ему свистнуть и позвать: „Чуче,..“, как японка радостно взвизгнула, рванув поводок — заскулила, запуталась в нем, наконец так залаяла, взглядывая то на вновь обретенного хозяина, появившегося вкупе с Вовкой, то на молодую женщину, остановившуюся в некоторой растерянности, но уже понимавшую происходящее.
Грехов подхватил беглянку на руки: „Нашлась, скотинка, нашлась!.." Вовка крутился рядом, гладил Чучелу и повторял: „Я потерял, я и нашел, я потерял, я и нашел!.." — „Но я же писала объявления, я даже спрашивала у магазинов! — пыталась оправдываться, хотя ее ни в чем не обвиняли, молодуха. — Не часто, правда, я на рыбоконсервном живу."
„Мы с соседом, — Грехов опустил Чучелу на тротуар и обнял Вовку, — не читаем объявлений и наказаны за это, но если б мы... если бы я знал, кто приютил нашу любимицу, я бы немедля заскулил и последовал за ней. Вы не замужем? — и, застав ее врасплох неожиданным вопросом, засиял и расцвел, услышав растерянное „нет". — Вовка, мой дружочек, иди, брат, топай домой готовить уроки, а я... — Он сделал лицо, с каким, бывало обращался к опростоволосившемуся мотористу: — А теперь я переговоры и все такое беру на себя."
Спровадив лишние и весьма любопытные глаза, Грехов свистнул Чучеле, поднял сумку и отправился курсом на рыбоконсервный комбинат, болтая и остря (откуда что бралось!), но не пуская в ход кухонных теорий о бремени черного человека, о сходстве жены со схемой дизеля, а также прежних сетований на то, что „холостяк — несчастное существо". Грехов был неузнаваем, и даже Чучела, оглядываясь на хозяина, смотрела на него удивленно и вопрошающе.
Девушка, ее звали Вероникой, работала в коптильном цехе комбината вместе со старшей сестрой, у которой она жила. Тамошний жилмассив находился на отшибе, за бухточкой и обширным лесным мыском. Это давало повод работникам комбината чаще пользоваться своими магазинами, чем теми, что находились в „метрополии", то есть, в самом поселке Лесном. „И потому я не сразу напал на ваш... — сделал вывод Грехов, — на след, простите, Чучелы", — словно и правда только тем и занимался, что денно и нощно, в любую погоду, отыскивал след девушки и собаки.
Возвращаясь домой, Грехов задался вопросом: „А если это любовь?“ Ведь неспроста он чувствовал при Веронике прилив вдохновения, сделался болтлив и сыпал остротами. Мало того, знакомство было закреплено договором на коллективно-обоюдное владение Джерри-Чучелой. „Гм, пуркуа па? — ответил себе Грехов и уточнил: — С первого взгляда. “
Через полмесяца выяснилось, что Вероника, кажется, тоже „пуркуа па“, что и она задавалась тем же вопросом, а когда двое, он и она, задаются одним и тем же и, к тому же, находят однозначный ответ, они непременно направляются в ЗАГС. Грехов и Вероника тоже совершили церемониальный обряд; получивший в „комреспублике“ кодовое название „Пуркуа па?“, причастились шампанским; поцеловались в знак того, или, скорее, той, что нечаянно нагрянула, когда ее не ждали ни Грехов, ни Вероника; сфотографировались с Чучелой на руках, объяснив предварительно присутствующим, что японка— непосредственная виновница нынешнего торжества, после чего, уже находясь в „комреспублике", подвыпившая сестра Вероники потребовала отдать ей Чучелу, мотивируя просьбу желанием заполучить со временем и „виновника торжества, с которым она чокнется, чмокнется и сфотографируется на фотку Сестрице было решительно отказано. Нужна причина отказа? Пожалуйста! Боря Грехов тут же выдал историческую справку, в которой изобразил „Креветку", себя, Колю Клопова и его шедевр, а после — Чучелу и танцы под патефон, пропажу собаки и встречу с Вероникой. „Она — олицетворение, — сказал Грехов, имея в виду Чучелу, — а олицетворение держат при себе." Чтоб его слова не показались голословными, Грехов достал патефон, поставил пластинку и, накрутив пружину, спел для участников „Пуркуа па?“: