Он пел и ораторствовал в каюте или под грохот движка, поэтому певца и Цицерона не беспокоили советами показаться врачу. Боря Грехов, считавший себя дельной личностью, разлетевшейся на кусочки от морального удара, теперь полагал, что наступило время, когда эти частицы снова склеились воедино. Одной, не самой крупной, частицей бориного „Я" было суеверие, свойственное многим морякам, но, что естественно, разраставшееся в условиях длительного рейса. Когда на переходе в родной порт радист поймал в эфире концерт легкой музыки, а в каюте зазвучала мелодия „Сентиментального вальса", только что отзвучавшая в сердце Грехова, он решил — знамение! Его вспоминают, его, наверное, ждут. Ждут, ждут, ждут!..
Тем же днем, листая в салоне драную и замусоленную за год подшивку газет, Грехов натолкнулся на кусок статьи без начала и конца: „...невозможность полюбить ее! Такую-то? За что? Любовь — дар божий. Каждому. Раздражает „божий"? Скажем вслед за Кузанским — дар природы. Отчего не всякий живет по любви? Легче — по злобе? Если бы так!.. В медицине есть термин — сухая истерика. Страшно..." Больше ничего не было, но прочитанного оказалось достаточно, чтобы убедиться: „Розы цветут под молитву волны"! Он, Грехов, согласен — дар божий. И дар природы. „Природа" устраивала Грехова, хотя и „божий" не раздражало. Главное, стало понятнее что откуда взялось. Если — „дар божий", то не разбрасываются такими дарами, нет и нет! Если — „дар природы", тогда это — в порядке вещей. Значит, когда болит — это любовь. Выходит, и эти строчки подвернулись неспроста — знамение, да и только!
Наступил день и час — на горизонт наползла полоска своей земли, на ней — маяк, башни, крыши, деревья. То ли щетка, то ли щетина — родная небритость. И вот — ворота, канал, причалы рыбоконсервного, дома Лесного, порт и четырнадцатый причал. Ползут на берег веревки — привязались! Смайнали парадный трап, чтобы проводить пограничников и таможню (уважили хлопцы — открыли границу, пока шли каналом), а после, как лучшего друга, встретить кассира, слегка потолкаться в очереди и сунуть в карман приходной аванец.
Грехову повезло: пришли на вахте деда — ему и загорать до завтра на проходной. „Ура, Грехов! — сказал Грехов своему отражению в зеркале, посвежевшему после бритья, но вздрагивающему от нетерпения и страхов. — Дуй в Лесной, не жди милостей от природы!" Его не расстроило даже то, что Вероника не приехала в порт, как другие жены, на что Грехов втайне рассчитывал. Не приехала, но... мало ли! „Все еще злится, или не на кого оставить Ванятку. Да мало ли!.. — Начал перечислять — начал киснуть, а, вспомнив, что за год не получил от Вероники ни письма, ни радиограммы, чуть ли не бегом припустил к проходной, твердя: — Мало ли, мало ли, мало ли!.."
К счастью, на площади подвернулось такси. Грехов швырнул чемодан на заднее сиденье, сам сел к водителю и махнул рукой: „Дуй, шеф, в Лесной!"
Шеф — лихач, понимающий толк в быстрой езде и в чаевых, „дунул" классно — не заставил упрашивать себя. Нетерпение грызло Грехова изнутри и снаружи, нетерпение заставляло Грехова ерзать, и шоферюга рассмеялся, когда Грехов, в сотый раз перебросивший ноги с колена на колено, скрючился в немыслимой позе и засвистал „Сентиментальный вальс".
„На „Креветке" пришел?" — спросил таксист и так газанул, что Грехова вдавило в сидение. Грехов не ответил, но тот и не ждал ответа. Добавил газку и опять рассмеялся: „Ишаки вы, ребята!" „Открытие сделал!.. — усмехнулся Грехов. — Если у тебя уши короче, то ты не ишак? И ведь на дядю ишачишь, верно? Потому и с меня лишнего запросил для удовлетворения сущности, а сущность у тебя советская, как и у меня, но ты меня грабишь, а я — природу. И оба — с пустым карманом!"
Длинный спич не утомил Грехова, но не было уверенности в его пользе. Если таксист действительно ишак, тогда — не в ишака корм. А тот не лез в дебаты, крутил баранку и гнал, гнал, гнал. Влетев в Лесной, спросил, притормаживая в клубах песка, поднятых его же драндулетом, „к какой конюшне вертать?“ „Через квартал — налево, — сказал Грехов, уже обмирая сердцем и чувствуя полную сумятицу в голове. — Вертай назад! — заорал он. — Проехали!" Водитель, дав волю чувствам, смачно выругался, но, выгрузив пассажира, не взял лишнего. „Ничего, пожалел меня — сдерет с другого, — подумал Грехов, взбегая на этаж и дергая ручку двери: — Смотри-ка, отперта!"