От ввалился в комнату с единственным желанием бросить чемодан и бежать к Веронике. Так бы и поступил, окажись перед ним только Вовка, которого он сграбастал (такого-то верзилу!) и поднял на радостях к самому потолку. Но тут же была и Наталья. Лепила пельмени. В этом не было бы ничего странного: соседи — по-соседски и встречают, но позади нее, уцепившись в подол крохотными пальчиками, прятался карапуз с удивительно знакомой рожицей. Боря Грехов упал перед ним на колени: „Мой?!" „Нет, дядин! — усмехнулась Наталья. — Чей же еще, Грехов?" А карапуз сделал шажок навстречу протянутым рукам и отчетливо выговорил при этом: „Пап-па.“ Грехов, разом сбросивший с плеч груз двенадцатимесячного тяжелого рейса, подхватил сына и поднялся на ноги с легкостью мыльного пузыря: в глазах — непривычное жжение, на ресницах — радужные блестки. „Уф, кажется, на земле, кажется, не взлетел! — воскликнул непонятно для Натальи и, пряча от нее повлажневшие глаза, спросил о жене: — А где ж Вероника?" — „Тебя уехала встречать." — „Куда?" — спросил Грехов. Вопрос прозвучал так нелепо и глупо, что Наталья махнула рукой и снова принялась за пельмени, покрутив прежде у виска выпачканным в муке пальцем: „Ты, Грехов, того?" — „Того... — согласился Грехов. — Того, Наталья, того! Но под своей крышей." — „И то хорошо!" — похвалила Наталья, словно бы то — поехала или не поехала „крыша" у Грехова — целиком зависело только от него одного.
Выкладывая на подносе аккуратные рядки пельменей, Наталья рассказала, что Вероника не спала ночь — вставала к окну и смотрела на канал, чтобы не проворонить „Креветку", а утром, решив-таки ехать в порт, проканителилась с Ваньшей и умчалась в конце концов, спихнув бутуза Наталье.
Наконец, Грехов освоился с тем, что он у себя в комнате, что на руках сын, и что вот-вот откроется дверь и появится Вероника. Освоился и обратил внимание на притихшего Вовку, освоился и спросил: „Вовка, а где же Чучела?" Он, Грехов, сообразил вдруг, что теперь ему уже не хватает прыжков, лая, взвизгов — проявлений собачьей преданности, недостает верчения хвостом от счастья' видеть его, Грехова, персону, недостает и вовкиного смеха, вовкиной говорливости. „В чем дело, Вовка? Снова потерял собаку?" — „А я... а ее... Ее — машина, — Вовка окончательно сник. — Ее р-ррраз — и насмерть..." — прошептал чуть не плача. „Эх, Вовка, Вовка!.." — вырвалось у Грехова на этот раз, и Наталья вступилась за сына: „Не кори, не кори мальчишку, Грехов! Твоя Чучела, может, не зря погибла. Собака, между прочим, сына тебе спасла и жену вернула." Спасла, вернула... Это было слишком, но Грехов пожелал узнать подробности и узнал их.
Три недели назад Вероника навестила Наталью. Пришла, как всегда, с Ванюшкой, посидела, погостевала, а потом вдруг решила взять к себе Чучелу на день иди два. „Заместо громоотвода, — пояснила рассказчица, — чтобы сестрица ее Лизавета хотя бы на день переключилась с Вероники на Чучелу и перестала зудеть по поводу Ванюшки. Дескать, сработала безотцовщину, а могла бы взять пример со старшей сестры, которая живет — дышит, захочет — грешит, но в подоле не приносит. Словом, допекла бабу, та и решала переключить радио на другую программу. Ну, а что дальше? Помнишь то место, где клумба с медведем? Там, сзади, склады рыбакколхозсоюза, а рядом песочница с грибком. Веронику пригрело на скамейке — задремала, а у Ваньки мяч на дорогу укатился, он и утянулся за ним. Со складов — грузовик. Мальчонку из-за клумбы не видит — ка-ак вырулит!.. Так Чучела... во умудрилась! Выскочила с лаем, да и запрыгала на задних-то лапах, этот... вальс твой сентиментальный демонстрировать начала шоферу грузовика. Тот — на тормоз, но Чучелу переехал, зато до Ваньки сантиметр не дотянул. Ты представляешь, Грехов?! Вероника — в голос, Вероника — в рев, Ваньку в охапку — и к нам, а на другой день снова в комреспублику перекочевала. Вот тебе весь сказ, Грехов, а теперь Вовку суди. Меня суди — Чучелу отдала, а мальчишка причем?"
Никого не хотел судить Грехов.
„Вовка, кончай киснуть! — сказал Грехов, когда Наталья ушла на кухню ставить воду для пельменей. — Доставай патефон со шкафа — помянем Чучелу. Погибла, как Адмирал Кусаки...“ — „А ведь точно! — взбодрился Вовка. — На боевом посту.“
Сын притих на руках. Он, как и папа Грехов, смотрел на патефон, на рукоятку, что вращали Вовкины пальцы, на зашипевшую иглу, коснувшуюся черного диска. Мелодия кружилась в тесной комнате, Грехов слушал, прижимая сына и ждал.
Плеск волн отступал. Неужели год?! Эксперимент — надо же!.. Год. Двенадцать месяцев,, триста шестьдесят пять дней. Сколько же это часов, минут и секунд? Грехов их не считал, а кто считал, все списались с „Креветки" через полгода.