Итак — остров Куба. Гавана. Тропики. Боже ты мой, неужели правда? Или опять сон?
Нет, на этот раз явь. Я уже помню все, что было накануне.
Шереметьево, взлет на рассвете, посадка в Рабате, полсуток над Атлантикой, тряска в воздухе (Бермудский треугольник?), потом долгий и низкий полет вдоль всего острова. В наступающих сумерках видны были высокие прямые пальмы, их стволы светились, будто у берез.
А посадка — уже в ночной темноте.
В Москве знакомые кубинцы предупреждали: „У нас холод. Градусов семнадцать-восемнадцать, бр-р... Зима!“ При посадке же стюардесса объявила: в Гаване двадцать восемь по Цельсию.
А я — в шерстяной штурманской куртке и суконной фуражке с „крабом“ (другой парадной одежды для заграницы у меня не нашлось).
Вышли — как в предбанник. Влажный воздух поднимался от бетона горячими волнами. Только что прошел дождь.
Потом таможня. Тщательно проверяют в чемоданах лишь одно — башмаки. Чистые ли? Говорят, боятся какой-то инфекции для скота. Рассеянный чиновник забывает ставить штампы на бирках багажа. Мы напоминаем. Он отмахивается: не обязательно, мол. Но мы хотим. Для нас это экзотика.
Вначале, как водится, накладка: деятели из советского посольства нас не встретили, опоздали. Ну и фиг с ними, не пропадем. Так даже интереснее. Сидим в комнате для ожидания. Гибкие в талиях стюарды разносят чашечки кофе.
Наша грузная переводчица, именуемая за глаза „Мадам“, заранее внушала нам: Куба страна бедная, все здесь отдано в жертву революции, поэтому не следует обременять жителей лишними расходами.
— И когда вам предложат кофе, — наставляла она, — следует сказать официанту: „Пара босотрос“. То есть „для вас“. Он выпьет эту порцию кофе сам и будет вам горячо благодарен.
Так она и сделала. Ласково-величественным жестом отодвинула от себя подносик с чашечками:
— Пара босотрос...
Стюард, однако, благодарности не изъявил и сперва вытаращил глаза, потом слегка пожал плечами. Ни я, ни мой рыжебородый приятель-журналист, по прозвищу Барбудо, ни старый казахский драматург, нареченный нами Аксакалом, не рискнули повторить великодушный жест Мадам. Да и отчего бы не попробовать кофейку в аэропорту кубинской столицы? Тоже экзотика! А Фидель не обеднеет — на три-то чашечки...
Наконец, появились представители советского посольства. Оправдываются: замотались, встречаем одну делегацию за другой, поскольку на Кубе начинаются Дни советской культуры. Ну, ясно, советские порядки — они везде советские, даже в другом полушарии. Повеяло чем-то родным.
Зато без всякой волокиты, забрав паспорта, выдали ключи от номеров в отеле. Отель, говорят, знаменитый — „Гавана Либре" (или, как тут произносят — „Абана Либре"). „Свободная Гавана", значит. Бывшая „Гавана Хилтон".
Повезли на маленьком’ автобусе. Вечерняя столица Кубы походила на ночной Севастополь или Сочи. Те же огни, те же южные запахи. На площади Революции притормозили, чтобы мы полюбовались колоссальным памятником Хосе Марти. Он был освещен прожектором: белая фигура сидящего человека и уходящий в небо обелиск. Наверху — как на телевышке — красные, огоньки.
А где-то в стороне слышен перебор гитары.
В гостинице три кубинских поэта шумно приветствовали нас и долго извинялись, что не встретили у самолета. У них сломалась машина. Судя по всему, революционная Куба уже многому научилась у „старшего брата".
Повели в ресторан ужинать. Есть не хотелось, только пить и спать. Но пытка продолжилась еще около часа. Гостеприимные гаванские литераторы (стараясь, видимо, загладить инцидент с машиной) потащили нас в какой-то бар, куда вход был по особым пропускам или по знакомству. В баре — небольшая сцена, где под музыку вскидывали ноги полуодетые девицы.
Кое-как добрался до номера, стащил свою штурманскую амуницию — и в сон. До петушиного крика...
Пока я вспоминаю, над Гаваной набирают силу краски. Туман становится голубоватым, в похожих на горы облаках рождается розовый, желтый и даже зеленоватый свет. Словно фантастическая горная цепь выросла над городом и морем.
Над облачными вершинами висит, совершенно запрокинувшись на спину и задрав золотые рога, тонкий месяц. Недалеко от него — крупная переливчатая звезда. Наверно, Венера.
А под нижним облачным слоем растекается малиново-оранжевый жидкий огонь.
И наконец встает солнце. Пунцовый диск.
Я кидаюсь в номер и выскакиваю на балкон снова — с „Зенитом" и портативной кинокамерой. Первые кубинские кадры. Встающее над Гаваной солнце.