А петухи все кричат...
Кондиционер по-прежнему не работал. Я распахнул балконную дверь и окно. Потом сунулся в ванную. Ну, горячей воды, естественно, нет. Все как в родном Союзе. Впрочем, она и ни к чему. Даже из „холодного" крана течет тепловатая водица. Но все же душ малость освежает. Побриться бы еще... Бритва не работает, втыкай штепсель в розетку хоть так, хоть этак. Ну, в точности, как в милой сердцу московской гостинице „Россия". Пойти, спросить у здешней дежурной по этажу? Показать жестами — надо, мол, физиономию поскоблить. А если и дежурные здесь такие же, как в Москве?
С досады я еще раз всаживаю вилку в гнездо. Ж-ж-ж... Ура! Значит, просто барахлили контакты...
Бодрый и благоухающий лосьоном, я опять выхожу на балкон.
Солнце разогнало туман, залив сияет ультрамарином, в него врезается мыс, на нем желтая крепость с маяком. Ветер стал покрепче, это хорошо. Вдыхаю его всей грудью. Море, пестрота и белизна фантастических домов, зелень, праздник света!..
Мой номер на восемнадцатом этаже. Я вижу оранжевые и желтые прямоугольники плоских крыш. Далеко внизу, почти прямо подо мной — белая вилла в грудах зелени. Наверно, школа. К ней сбегаются ребятишки. Я свинчиваю с телекамеры телевичок, смотрю в него как в маленькую подзорную трубу.
Похоже на мой любимый Севастополь. Там по утрам сбегается к школам такая же смуглая ребятня в таких же голубых форменных рубашках. Только там галстуки красные, а здесь — бело-синие. Мне это нравится. Белое и синее — цвета моря и парусов. Цвета приморских городов и южного неба...
Ох, а ведь про это все надо записать, пока есть свободная минута. И про вчерашнее, и про то, что увидел сейчас.
Я вытаскиваю из чемодана тетрадь в белом картонном переплете.
...Эта тетрадь и теперь передо мной. Исписанная, потертая, с выпадающими листами. С адресами гаванских знакомых — учителей, мальчишек (тогдашних мальчишек). С какими-то листовками, пригласительными билетами и квитанциями, вложенными между страниц. С засохшими листьями и стеблями травы, которые сорвал я на обочине шоссе где-то у городка Пинар-дель-Рио. С пожеланиями кубинских поэтов, которые писали в этой тетрадке прощальные слова, когда мы отмечали наш отъезд в старинном кабачке „Casa de los vinos"...
Я, случается, листаю эту тетрадь. Но не часто. Чаще „листаю" свою память. Она что-то отбросила напрочь, а что-то сохранила навсегда: лица, встречи, краски, картины. Случайные, казалось бы, эпизоды. Моментальные, но не забытые впечатления. Времени виднее, что оставлять человеку.
Сначала я думал, что эта тетрадка поможет мне написать книгу — сразу после возвращения, по горячим следам. За месяц жизни на Кубе материала набралось так много, что пиши в любом жанре. Хочешь — серию репортажей „Под солнцем Гаваны", хочешь — приключенческую повесть о кубинских ребятах времен революции...
Почти ничего я тогда не написал. Только несколько заметок для журнала „Пионер".
А тетрадь лежала, лежала... Вместе с пачкой фотоснимков и рулоном любительской кинопленки...
И вот через двадцать с лишним лет, когда и Куба уже не та и пообрывались знакомства и переписка, и давно выросли ребята, с которыми я подружился в Гаване, все чаще слышу я, как в городе на берегу Мексиканского залива кричат петухи. Правда слышу. На рассвете.
Казалось бы, какой смысл писать это сейчас?
Но, может быть, потому и тянет к карандашу и бумаге кубинская тема, что время тех встреч стало далеким. Почти таким же далеким, как детство, как студенческие годы. Времена эти переплетаются в памяти, вытягиваются в причудливую цепь событий и воспоминаний. Звенья этой цепи связаны по своим законам, неподвластным строгой хронологии. И тогда ярче, живее, интересней встает перед глазами прошлая жизнь.
А она, эта жизнь, нужна ли кому-то, кроме меня? Возможно, что вовсе не нужна.
Но вдруг рассказ о прошлом разбудит отголоски памяти еще в чьей-то душе? Ведь мы все — рядом друг с другом на этой Земле. Все мы — похожи...
Едва я кончаю запись в тетради, как трезвонит на гостиничной тумбочке телефон. О, Господи, кто мне может звонить здесь, на другом полушарии нашей матушки-Земли?
Оказывается, Мадам.
Накануне мы с ней поругались (очень уж она изображала начальницу), но сейчас голос ее сладок, даже кокетлив:
— Буэнос диос, компаньеро Слава! Через десять минут мы собираемся на площадке у лифта и спускаемся в ресторан завтракать. Надеюсь, вы хорошо спали?
Я изысканно благодарю ее на смеси испанского со средне-уральским и натягиваю белую рубашку.
Ресторан — роскошен. Стулья — позолоченные. Но спинки у них страшно неудобные, выгнутые вперед, сидеть приходится нагнувшись и выпятив зад. Какой садист придумал это орудие пытки?