— Битанго! Си?
Знаю, мол, что это за штука.
Но темнокожий хозяин змея смотрел непонимающе.
— Битанго? — повторил я уже без прежней самоуверенности.
Паренек виновато пожал плечами.
Вот тебе и на! Стало мне досадно и перед Барбудо неловко. И это была, пожалуй, моя первая негативная эмоция на Кубе.
Или этот юный антилец бестолков, или я что-то напутал?
Но я напутать не мог! Я точно знал, что воздушный змей по-испански называется „bitango".
Слово „битанго" уносит мою память во времена университетской юности.
Пятидесятые годы, вторая половина...
Нас было трое друзей.
Сейчас, по-моему, романтика той студенческой жизни полностью канула в былое.
Мы обитали на частных квартирах. Сперва в приземистом частном доме с огородом, на улице Циолковского, у хозяйки „бабы Кати". А через год перебрались в дом поновее, к некоему „дядьке Сашке". Это был молчаливый прижимистый мужичок. Он не любил давать взаймы, но на вольности студенческого бытия смотрел философски. Не грозил, как баба Катя, пожаловаться на наше поведение в деканат. К тому же, как потом выяснилось, внутри он был не так прост, и даже писал по ночам стихи. Кроме того, была у дядьки Сашки незамужняя дочь, по-доброму и бескорыстно благоволившая нам.
Иногда в соседних комнатах жили другие студенческие компании. Мы с ними держались по-приятельски, иногда по праздникам устраивали общие застолья. Но внутрь своего тройственного союза никого не допускали.
Союз наш — это студент филфака Виталий, мой коллега-журналист (только на курс младше) Леонид и я грешный...
С Виталием сошлись мы сразу. Оказалось, что его мама — мир тесен! — в городе Ханты-Мансийске, в начальной школе учит мою племянницу. И сам Виталий — из того же города. То есть мы земляки — оба из тюменских краев!
Ленька примкнул к нам попозже, но крепко.
Мы жили коммуной.
Каждый месяц мы складывали в общую кассу наши стипендии, сообща решали, какие кому надо купить самые необходимые вещи — одному брюки, другому зубную щетку. Затем запасались в магазине тридцатью пачками с концентратом горохового супа — это гарантировало нам хотя бы раз в сутки тарелку горячей похлебки. Откладывали и деньги на хлеб.
На карманные расходы и на удовольствия шло то, что получали из дома или зарабатывали „творческим трудом" — заметками и репортажами в „Вечерке". Но и эти капиталы были, по сути дела общие: постоянно делились мы друг с другом и не считали, что даем в долг. Чего там, свои люди!
Общими были у нас пепельница из синего стекла (хотя я не курил) и настольная лампа с зеленым фаянсовым абажуром. А также политическая карта мира, на которую мы наклеивали понравившиеся газетные заголовки и набранные крупным шрифтом изречения. В том числе непонятные. Например: „Appia limonappia oppia spuma!" До сих пор не знаю, что это такое.
Мы провели вместе немало вечеров у нашей зеленой лампы.
Конечно, была у каждого и своя жизнь: приятели на курсе, стенгазеты, литобъединения, спортсекции и все такое прочее. Были и сердечные романы со свиданиями и провожаниями по. ночам — как у всех в такие годы.
Надо сказать, что у Виталия и у меня амурные дела не отнимали много времени и носили характер вполне платонический. Ленечка же порой всерьез окунался в „сладкий мир любви". Случалось, исчезал на несколько дней. Тогда мы со вздохом говорили:
— Шевалье д’Эрбле ухлестнул за очередной герцогиней де Шеврез.
Конечно, когда дружат трое, от сравнения со знаменитыми мушкетерами не уйти. Правда, в нашем случае была натяжка — ни я, ни Виталий не тянули на роль бескомпромиссного и неустрашимого графа де ла Фер и уж никоим образом не походили на Портоса. Зато Ленька был истинный Арамис. Со своими тайнами, интригами на стороне и уклончивой улыбкой под темным пушком на верхней губе. Впрочем, этот никак не вредило нашей дружбе.
Связывало нас многое.
Жило в нас постоянное опасение, что „столько лет уже прожили, а ничего путного до сих пор не написали!"
В творческих муках пребывали мы почти все время. Виталий сочинял фантастические рассказы и, по-моему, эссе об Александре Грине и Жюле Верне. Ленька, насколько помню, — новеллы в духе Эдгара По. Я тогда еще не совсем бросил стихи, но брался уже и за прозу. Именно в ту пору, в нашей комнатушке, сидя на поленьях у горящей печки, я придумал и написал свой первый „морской" рассказ „Табакерка из бухты Порт-Джексон". Его вскоре, изрядно „построгав" и сократив название до вульгарной „Табакерки", напечатал „Уральский следопыт"...