Иногда мы ударялись в коллективное творчество. Сперва вместе пытались дописать мою повесть-сказку „Страна Синей Чайки", которую я начал еще после первого курса, во время осенней работы на целине. Затем придумали похождения трех американских авантюристов в преисподней.
Прямо скажем, социалистическим реализмом в тех вещах не пахло.
А еще была у нас общая музыка. В те годы как раз вошли в моду долгоиграющие пластинки. Леонид — великий знаток радиотехники — своими руками смастерил электропроигрыватель. И каждый вечер звучали у нас то рапсодии Листа и Первый концерт Чайковского в исполнении Вана Клиберна, то сонаты Бетховена, которые темпераментно играла Мария Гинзбург...
Нет, не чурались мы ни песенок Лолиты Торрес и Робертино Лоретта, ни модных „Ландышей" и „Мишки" с его утраченной улыбкой, ни лихого джаза Эдди Рознера. Но только листовские „Грезы любви" могли пробудить в нас высокую печаль и тягу к творчеству, только бетховенская Восьмая соната разжигала в душах стремление к активным действиям. Причем, не всегда „творческим"...
Бывало, что после окончания сонаты Ленька брал гитару, начинал постукивать по ней пальцами и, отрешенно глядя поверх голов, со значительностью в голосе вопрошал:
— А что, братия, не предаться ли нам пьянству и разврату?
— Предаться! — я быстро спускал с кровати ноги.
Виталий отрывался от очередного опуса советской (жиденькой в ту эпоху) фантастики, поправлял мизинцем очки и, слегка заикаясь от прихлынувшего энтузиазма, произносил:
— От-тчего же не предаться, если есть н-на то желание и необходимая финансовая б-база...
Необходимой базы чаще всего не было, но кое-что по карманам наскребали. И топали на ближнюю улицу Белинского, где в продуктовом магазине имелось „Плодовоягодное" или „Волжское" — самые дешевые напитки из тогдашнего алкогольного ассортимента.
Прихватив по бутылке на брата, мы спешили домой. И были уверены, что этого двенадцатиградусного пойла, по поллитра на нос, хватит нам до глубокой ночи.
Потом, часов в одиннадцать, выяснялось, что в бутылках пусто, а душа просит еще. Достать это „еще" можно было лишь в дежурном магазинчике у трамвайного депо на улице Фрунзе. Он работал до полуночи, а одно время даже до двух ночи.
Кому идти за четвертой бутылкой (по ночным глухим улицам, за десяток кварталов)?
Кидали жребий. Чаще всего выпадало Виталию. Тот, однако, завалившись на кровать, заявлял о нарушениях в процедуре ’ жеребьевки. О больной ноге. О том, что „вообще почему всегда я да я?" И наконец соглашался идти, если только... мы пойдем с ним.
И мы шли. Не сразу, правда, а сперва изобличив вероломного злодея в беспринципности, отсутствии благородства, в чудовищной лени и заодно в обжорстве, ибо этот чревоугодник всегда сверх меры налегал на нехитрую нашу закуску.
Поход в ночную лавочку был овеян некоторой романтикой: сугробы, звезды, мерцающие трамвайные рельсы, безлюдность переулков, где погасли все огни... Лишь в трамвайном парке горели фонари, да призывно светилось окошко вожделенной торговой точки. (А если дело происходило осенью или холодной весной, то и черная слякоть вносила в наше путешествие элемент экзотики; тем более, что дома ожидал нас уют зеленой лампы и тепло недавно истопленной печки).
Внутри магазинчика стояла молчаливая очередь. В ней — немало коллег-студиозусов из ближнего общежития. Тех, кому тоже „малость не хватило". По заведенному этикету все делали вид, что незнакомы друг с другом, если даже стояли в затылок однокурснику. На всякий случай. Ибо существовала теоретическая опасность, что какой-нибудь гад стукнет в деканате, что „такой-то ночью покупал бутылку“. Впрочем, не помню, чтобы кто-то стукнул на нас хоть раз.
Обратный путь был веселее. Снег звенел бодро, звезды сияли приветливо. Конечно! Ведь у нас было еще по несколько глотков, а времени впереди — вся ночь. Для болтовни и песен.
Настроение могла испортить лишь несколько царапающая мысль, что не готовы конспекты к семинару по истории КПСС или диамату. Ну да, авось, пронесет.
...Однако ночной поход — это еще не скоро! А пока мы выставляли на стол, рядом с милой лампой, посуду. Вытирали полотенцем алюминиевые вилки. Дочь дядьки Сашки оделяла нас вареной картошечкой и луком. Мы наливали по полстакана.
Таким образом первая часть программы — „пьянство" — обретала реальные черты. „Разврат" же имелся ввиду чисто идеологический. Это были наши пиратские песни.
Мы их сочиняли сами.
Сделав глоток для вдохновения, Ленька снова брал гитару. Струны рокотали вступление. А потом: