И мы подхватывали:
„БВР“ — так назывался наш союз. „Братство Веселого Роджера". Гимн этого братства мы сочинили на мотив песни о почтовом дилижансе из радиоспектакля „Клуб знаменитых капитанов". Оттуда же позаимствовали и кое-какие слова. Но большинство слов были наши собственные.
вдохновенно вопили мы. —
По сути дела, мы были мальчишками — все еще с замашками школьников, с неостывшей страстью к игре и приключениям. Позади не было почти ничего, кроме детства, а впереди — вся жизнь. А смертный час, о котором голосили мы столь мужественно, по правде-то виделся нам лишь где-то за бесконечностью.
Флибустьерский азарт морских романов шипел и булькал в наших душах, как свежая газировка. И выплескивался в отнюдь не комсомольских песнях:
„Гимн БВР“ был первой песней нашего Братства, затем появились другие.
пели мы на мотив Сороковой симфонии Моцарта. А под собственные мелодии — „Влюбленного пирата", „Старого подшкипера", „Корсарский вальс", „Бой в Наветренном проливе" и всякие другие.
Потом этим песням дали мы общее название — „Караибский цикл".
Именно Караибский. Так называлось тогда центрально-американское море, где в прошлые времена вовсю резвились джентльмены удачи. Лишь через несколько лет вдруг стало именоваться оно не Караибским, а Карибским.
Злые языки утверждали, что Никита Сергеевич Хрущев однажды в какой-то речи о кубинских проблемах то ли оговорился, то ли просто проглотил в спешке вторую букву „а" в имени моря. Ну, и географы решили, что, если генсек говорит именно так, значит, оно и правильнее.
А может быть, у географов появились и другие, более научные соображения, не знаю. Так или иначе — море сделалось Карибским, а цикл наших пиратских песен сохранил прежнее гордое название — Караибский.
Кое-что из него пели потом юные мореходы отряда „Каравелла". Но не все. Не будешь ведь включать в пионерский репертуар такое, например:
Эту безыдейную песенку я сочинил вечером, в начале ноября, когда в окно действительно светила Луна. И что касается денег, ситуация была точно как в этой песне. Стипендию задержали, все запасы кончились. Настроение — подстать ситуации.
меланхолично мурлыкал я, подбирая рифмы.
Потом придумалось так:
Ленька угрюмо сопел: он не мог даже подыграть мне — полностью вышла из строя гитара.
Виталий время от времени подавал реплики, что все это, мол, наказание судьбы за нашу вопиющую беспринципность. Дело в том, что недавно мы с Ленькой написали для „Вечерки" лихой фельетон о забегаловке со скоростным обслуживанием (стопка, бутерброд — проходи; стопка, бутерброд — проходи). Заведение это какая-то столовая поставила на улице Малышева, примерно там, где сейчас ворота Исторического сквера (прошу читателей не забывать, что речь идет о славном граде Свердловске — ныне Екатеринбурге). Мы — авторы фельетона — изливали язвительный гнев по поводу спаивания населения. Фельетон был напечатан, „пьяную лавочку" переделали в молочную, нам выплатили гонорар, который мы тут же и пустили на две бутылки портвейна „Три семерки" (кстати, очень хорошего, сейчас такой — редкость). Вот этот наш поступок Виталий и характеризовал как беспринципность.
Ленька заметил, что когда наш друг этот портвейн потреблял, речи о беспринципности почему-то не шло. На что этот тип резонно ответил:
— Потому и не шло, что потреблял.
Логика...