— Что малый, что старый... Посмотрите, что на этом змее!
Мы посмотрели. А что особенного? Напечатанные коричневой краской буквы, мелкий шрифт. Снимок — станция метро. И портрет чей-то. Чей? А, Кагановича. Одного из наших вождей, верного помощника товарища Сталина. Ну и что?
— Ну и что такого? — сказал дядя Боря.
— В лужу эта игрушка плюхнется, а кто-нибудь спросит: „Это чей змей? Это чей сын? А, так это вы, гражданка, научили его вождей в грязи валять?11
Я, хотя и малыш был, а кое-что про это уже слышал и понимал. Горестно глянул на дядюшку. Тот заворчал:
— Всегда так. Хочешь, как лучше, а тебя по рукам...
— Лучше здесь по рукам, чем там по голове... — значительно сказала мама.
Я уже всхлипывал. Счастье было так близко, и вдруг...
Дядя Боря покряхтел.
— Ладно, пойдем, племянничек...
В своей комнатке дядя Боря осторожно оторвал от змея дранки. Нашел газетный лист — без всяких портретов. Попросил у мамы горсточку муки и на плитке сварил в консервной банке клейстер. И сделал нового змея! Крупней первого!
Когда змей подсох, он гудел, если по нему щелкали пальцем, словно музыкальный инструмент — тугой, легонький. Кроме того, дядюшка сделал на нем трещотку — бумажную полоску на нитке у переднего, выгнутого края.
Я тайком надергал из двери пук мочалы.
Мама, повздыхав (нитки — вещь не дешевая), дала моток десятого номера.
— Только не вздумай лезть на крышу, пускай на дворе.
— Не полезу...
Я дразнил когда-то Рыжего за трусость, однако сам тоже не посмел бы забраться ни на сарай, ни на дом. Флигель наш хотя и одноэтажный, но если брякнешься — ой-ей...
Двор был пуст. Я побегал от калитки до заднего забора. Змей за мной взлетал на коротком поводке и радостно трещал. Но запустить его с земли в небо никак не получалось, не хватало внизу ветра.
И тут, мне на счастье, вышел на крыльцо Лешка Шалимов.
Я остановился. Он подошел. Потрогал змея, сказал без привычной усмешки:
— Ух ты, хороший какой. Сам делал?
— Ага! То есть с дядей Борей. Он мне помогал...
Лешке бы уличить меня и похихикать, но он сказал опять серьезным тоном:
— А чего по двору-то бегаешь? Айда на крышу.
— А... Айда!
Конечно, мама не велела. Но не велела одному, а Лешка-то, он же большой и сильный! И смелый!
Приставная лестница вела к чердачному окну и дальше — на край двускатной железной кровли. Лешка взял змея и полез впереди. Я — часто дыша — следом.
Перекладины были прочные, однако ноги у меня дрожали. Это было первое в моей жизни восхождение на такую высоту.
А высота была — ого-го! Оказалось, что с крыши виден весь квартал. Соседние дворы и огороды. И цирк в ближнем сквере, и театр, и стройная красивая колокольня. Не та, что видна и с крыльца, над забором, а другая, на далекой улице Семакова.
И ветер какой! Ровный, плотный! Зазеваешься — и снимет тебя с крыши как пушинку.
Лешка, не оглядываясь, пошел к середине крыши — бу-бух по железу. Я, обмирая, двинулся частыми шажками за ним. Отчаянно вцепился в лямки собственных штанов, потому что больше цепляться было не за что.
— Леш, подожди...
И в этот миг случилось то, о чем предупреждала мама. Мамы — они ведь всегда правы.
Кто-то незадолго до того закинул на крышу недоеденный гнилой помидор. Я смотрел в спину Лешке, объедок не заметил и ступил на него. Бах, трах! „А-а-а!“
Скат был крутой. Шлепнувшись, я стремительно поехал на штанах к железному краю. Инстинкт заставил меня перевернуться на пузо, раскинуть руки и ноги, но это не помогло. Подошвы сандалий с маху продавили ржавую загнутую кромку водостока, я ухнул вниз, но в последний миг пальцы зацепились за тот же водосток.
— Лешка-а-а!
Я болтался над огородными грядами, что вплотную подступали к дому с восточной стороны — там был уже не наш двор, а соседей, Лазарчуков. Зашелся лаем сидевший на цепи свирепый Джек,
Сколько метров подо мною? Четыре, пять? Мне казалось — гибельная пропасть. Да и по правде можно было поломать ноги. До сих пор помню тот ужас.
Лешкины шаги прогремели по железу. Крепкие пальцы ухватили меня за кисть руки, за лямку, за штаны, за ногу!.. Ух и силач же он, Лешка! Вздернул меня наверх, словно пустой мешок из-под картошки. Рывком поставил на ноги,
— Перетрухал малость? Ничего, щас отдышишься.
Я всхлипывал и дрожал. Самым естественным делом было бы тут же слезть вниз, прореветься в каком-нибудь уголке, переварить в себе весь этот ужас, а потом пойти и признаться маме.
Но Лешка судил иначе.
Не отпуская меня, он поднял с крыши нашего змея.
— Хорошо, что не унесло. Пошли повыше, оттуда не слетишь. — И потянул меня на самый гребень.