Две светлоголовые девчонки подошли несмело, им тоже хотелось сняться. Но засмущались, убежали. А потом осмелели, догнали нас, да еще привели с собой третью — совсем малышку.
Смуглые веселые мальчишки подбегали стайками, громко, но не очень назойливо (скорее выполняя привычный ритуал) просили „чиклос“. Мы уже знали, что это не значки, а жевательная резинка. Видимо, обычай сохранился со времени „американской колонизации". А у нас, высоконравственных советских граждан, какие могли быть „чиклос"? В ту пору жевательная резинка нашей отечественной идеологией отвергалась как признак буржуазного растления. Мы отделывались от дружелюбной гаванской ребятни значками и копеечными монетами, но потом лишь виновато разводили руками. Разве напасешься на такую ораву!
Старая негритянка в немыслимо ярком платье вытащила из складок своего одеяния бутылку рома. Знаками дала понять, что готова обменять на какой-нибудь товар.
Мы опять развели руками.
— О-де-ко-лоно, — хрипло сказала она.
Бутылку великолепного „Гавана-клаб“ за тройной одеколон? Знать заранее, прихватили бы!
Из открытых окон неслись радиоголоса. Смесь румбы и лозунгов. То и дело диктор с раскатистыми „р-р“ сообщал, что „говорит Куба — первая свободная территория Америки" („прима территории либре де Америка" или что-то в этом роде)...
А над всем этих шумом, жарой, весельем, ребячьими криками, тарахтеньем моторов — десятки змеев.
Они реяли в высоте над крышами, рвались с балконов, трепыхались над головами пробегавших мальчишек.
Они были повсюду — над набережной, над бастионами старинных желтых крепостей, над площадью с громадой древнего кафедрального собора, в котором похоронен был или сам Христофор Колумб, или его брат (до сих пор, по-моему, идут об этом споры).
На крыше четырехэтажного дома стоял мальчик в голубой рубашонке, которая трепыхала как флаг. Он тоже готовился запустить змея. И зрители (маленькие и большие) азартно кричали снизу, чтобы он поспешил с этим делом: „Компаньерос советикос" хотят посмотреть, как полетит „комета".
Мы, по правде говоря, не очень-то хотели. Боялись, что вместо змея полетит его хозяин. Причем, не вверх. Но ничего плохого не случилось, змей взмыл, зрители возликовали.
Кстати говоря, забираться на крышу было ни к чему. Ветер продувал улицы насквозь и многие ребята ухитрялись запускать своих „комет" прямо с мостовой. Одна такая компания занималась этим делом на маленькой, окруженной пальмами площади. Три змея реяли над пальмовыми верхушками.
В сторонке от компании стоял мальчуган лет одиннадцати, тоже держал нить змея. Стоял чуть изогнувшись, прислонившись острым плечом к пористым камням бастиона. Тоненький, ровного кофейного цвета, но светловолосый. С крупными локонами и желто-карими глазами в пушистой оторочке ресниц. Этакий юный гранд, потомок испанских рыцарей-мореходов. Только был он не в шелке и бархате, а всего лишь в мятых серых шортиках. И босиком. Держался, однако, так, словно на нем плащ с вышитым фамильным гербом и перевязь со шпагой.
Когда мы подошли, он глянул спокойно, даже равнодушно. Потом все-таки чуть улыбнулся — без всякого намека на какую-нибудь просьбу. Да, от такого не услышишь — „чиклос“. Он скорее сам чем-нибудь одарит.
И он одарил! Снисходительно, плавным жестом инфанта он протянул нам палочку с привязанной нитью: „Хотите подержать? Я готов оказать вам, иностранцам, такую честь".
Я хотел. С благодарностью взял деревяшку и ощутил сильное, знакомое с детства натяжение и вибрацию живой нитки змея. Взглядом скользнул по этой нитке вверх. Змей был похож на белую бабочку.
— Битанго? — спросил я неуверенно.
— Марипоса, — сказал он без удивления, вполголоса.
Уже потом я узнал, что „марипоса" это и есть „бабочка". Еще одно здешнее название бумажного змея.
Ну что же, пусть „марипоса"... Я еще с полминуты благоговейно держал палочку с нитью и вернул владельцу. Потом все же взял на себя смелость преподнести ему значок — последний из тех, что были в карманах. Серебристую бляшку с четырехмачтовым барком „Крузенштерн".
Хозяин „марипосы" принял подарок с тем же достоинством. Сказал вполголоса:
— Грасиас, сеньор... — (Ишь ты, „сеньор", а не „компаньеро").
Затем он прицепил „Крузенштерна" к шортикам и сосредоточил внимание на змее.
Нам осталось откланяться.
...Мы гуляли до сумерек. В них светились серебристые стволы высоченных королевских пальм. Фонари на старых улочках не горели. Свет падал только из окон и киосков. В киосках продавались бананы и советская манная крупа в пачках.