Федор Вострецов писал:
„Битанго"! Дело с железом надо доводить до точки. Завтра в двенадцать дайте четыре красных — общий сбор."
Записка была получена вчера. Значит „завтра" — это сегодня. Значит, не будет общего сбора, потому в одиннадцать Тоник опустит „Битанго" и убежит на аэродром. Сам виноват, Феденька. Не надо посылать записки с бестолковыми малышами.
Тоник встал и потянулся, словно хотел показать кому-то, что ничего не случилось. Ему не хотелось уже смотреть на облака.
— Клякса! — позвал Тоник. — У меня дома на шкафу красная бумага для сигналов. Принеси.
Он и сам не знал, зачем сделал это. Ведь все равно он опустит „Битанго" в одиннадцать.
— Может, Тимка вернется, — подумал Тоник вслух. Но было ясно, что никто не вернется до обеда. Только будут иногда забегать на двор разведчики — иногда совсем незнакомые мальчишки — и просить, чтобы Тоник просигналил об их находках.
С крыши был хорошо виден циферблат часов на перекрестке. Тоник решил подождать до четверти двенадцатого и, если никто не придет, опустить змея.
Один за другим поднялись над крышами „Кондор", „Василек" и еще несколько змеев. Завязалась между ними „переписка". Только „Битанго" молчал. Тоник смотрел на далекие часы.
Наконец вернулся Клякса с красной бумагой.
— Владик, — сказал ему Тоник, — можешь послать четыре телеграммы в двенадцать часов? И посмотреть, чтобы не упал змей...
— Это когда — в двенадцать? — озабоченно спросил будущий первоклассник.
— Эх ты, Клякса!
Тот не обиделся. Протянув бумагу, поинтересовался:
— Тоник, у тебя там кто на картинке? Ну, дома, на стенке, где кровать? С винтовкой...
Тоник промолчал, хотя понял, что Клякса спрашивает про газетный снимок с маленьким кубинцем. Про снимок, который Тоник приклеил над своей кроватью. Приклеил намертво, не оторвать.
Стрелка подходила к нужной черте и Тоник снял с прута катушку, убрал с нитки зажим. Он сразу почувствовал силу, с которой рвался в небо змей. Нитка, разматываясь, заскользила в пальцах Тоника. Катушка упала к ногам, и, раскручиваясь, весело запрыгала в углублении между кровельной доской и печной трубою.
Чтобы снизить змей, нужно было перехватить нитку покрепче и поскорее начать выбирать ее. Но Тоник стоял неподвижно, и змей уходил все выше...
Когда катушка раскрутилась, Тоник привязал конец нитки к железному пруту. „Битанго“ достиг рекордной высоты. Он поднялся, наверно, так высоко, как поднимется тот маленький двухместный самолет, что через двадцать минут уйдет с аэродрома. С пустым задним креслом в кабине...
Тоник устало сел и прислонился к шесту, на котором трепетал флажок. Не оглядываясь, он приказал Кляксе:
— Мало бумаги, принеси еще.
Клякса послушно пошел на край крыши и оттуда спросил, сочувственно заморгав:
— Тоник... А ты чего?..
— Ладонь порезал ниткой, — тихо сказал Тоник и зажал в зубах обшлаг зеленой рубашки."
Вот такой — не очень-то веселый, но с оттенком ребячьего героизма (как мне казалось) был у рассказа конец.
Я перечитал „Битанго" и отдал Льву Григорьевичу Румянцеву — он ведал в „Уральском следопыте" прозой.
Лев Григорьевич прочитал сразу.
— Ну, что же, будем ставить в номер. Получилось у тебя.
А я... Я не знал: получилось ли?.. И честно говоря, в глубине души думал: не вышло.
Перечитывал снова и снова.
Казалось бы, все как надо. И ребята как ребята, я на них уже отточил перо в более ранних рассказах. И город, о котором я писал, был хороший, похожий на мою родную Тюмень — с теплыми от солнца крышами и шумящими на ветру тополями. И в намечающемся полете летчицы-инструктора с мальчишкой не было ничего неправдоподобного: я знаком был с досаафовскими спортсменами и знал, что в ту пору такие вещи случались.
И мальчишки по правде разыскивали старое железо, чтобы помочь Кубе. И вокруг меня на Уктусской окраине уже собиралась ребячья компания, похожая на ту, что в рассказе. Только называлась она не „Клуб Веселых Ветров", а „БВР“ („Берег Веселых Робинзонов". Это было начало отряда „Каравелла".
И был у меня верный друг и адъютант, соседский Алька, похожий на Антошку. Тоже готов был пожертвовать любой радостью, любым путешествием и полетом ради общей идеи, ради друзей...
Отчего же грызли меня сомнения?
Отчего было так: любую деталь рассказа возьми — все по правде, а прочитаешь подряд — и кажется мой „Битанго" искусственным, будто написанным по заказу...
Все, вроде бы, складывалось нормально: и напечатают, и похвалят... Но не тот это „Битанго", о котором я мечтал! ,