Может, просто начал понимать, что нельзя уже писать с теми интонациями, с тем, откровенно говоря, неглубоким копанием жизни, с какими писал рассказики для дипломной работы?
Или зрела в душе (пока неосознанно) более серьезная тема, где идея битанго была бы ярче и шире?..
Короче говоря, за день до сдачи в набор я забрал рассказ из редакционного портфеля.
Забрал и спрятал подальше. В такую глухую архивную папку, что потерял его на много лет.
А через год я взялся за большую повесть о мальчишках, всей душою преданных этой поднебесной игре — воздушным змеям. Об их дружбе, радостях и бедах.
Видимо, повесть получилась, ее „с колес" напечатал журнал „Пионер" и в том же году выпустило главное издательство для ребят „Детская литература". И потом напечатали на многих языках и в разных странах. Даже в Японии.
Японская учительница прислала в подарок двух воздушных змеев — совсем не похожих на наши, шестигранных, пестрых, со свирепыми самурайскими физиономиями.
Я обрадовался, но запускать в небо японские подарки не стал: вдруг не сумею, упадут, поломаются... И теперь эти разноцветные летуны висят на ковре, под потолком. Внучка Даша сперва поглядывала на них с некоторой опаской, но теперь подросла и знает, что змеев подарила „тетя Танака "...
Таким образом, все вроде бы, получилось хорошо. Та давняя повесть была для меня как прорыв какой-то, как глубокий вздох. Освобождение. А то ведь я так измучился с „Битанго", что казалось: больше никогда ничего путного не сумею написать.
Но само слово „Битанго", змей с таким именем, промелькнули только по краешку этой повести. Как эхо прежней мечты. Я — человек суеверный — не старался вплетать его в ткань книги насильно. И название повести выбрал другое — „Та сторона, где ветер". Его подсказала музыкальная фраза из Пятой симфонии Чайковского. Эта музыка очень помогала мне писать.
...А старый рассказ „Битанго" я разыскал в своем архиве недавно. Рукописный вариант. Строчки, написанные синими чернилами, пером школьной ручки-вставочки. Перечитал с тем чувством, с каким человек разглядывает себя на юношеской фотографии.
Ну что же, был рассказ не хуже других. Не спрячь я его, пошел бы он в одну книжку, в другую. И печатался бы, наверно, до недавних дней, когда всем стало ясно, что молодость революционной Кубы давно прошла, а хорошая взрослость не наступила...
Нет, все же правильно, что спрятал. Кое-что из „Битанго" вошло в повесть, а в целом рассказа не жаль. Подумаешь! Мало, что ли, пустил я в печь других рассказов! И вещей покрупнее. Это лишь критики считают, что „автор очень плодовит и пишет одну повесть за другой".
Они не ведают, сколько исписанных страниц зачеркивается и рвется в клочья. И пишешь — будто продираешься сквозь колючки. Как в детстве, когда мячик улетел на середину заросшего пустыря, а ты лезешь сквозь выросший выше головы, пыльный и жесткий репейник, а он рвет рубашку и сыплет за шиворот всякий сор, а ты еще и не знаешь: найдешь ли в конце концов злополучный мяч...
Да, одного только жаль — имени „Битанго".
Я иногда думал: как бы его все-таки не затерять? Если не удалось использовать для рассказа, может быть, назвать так одну из яхт? Мы с мальчишками из „Каравеллы" за прошедшие с той поры годы построили их два десятка.
Но для ребят это слово не было знакомым и близким. А объяснять и настаивать я стеснялся. Не очень-то приятно потрошить себя. И парусники сходили на воду под другими именами: то четверо знаменитых мушкетеров, то славные „Том Сойер“ и „Гек Финн", то юный жюльверновский капитан „Дик Сэнд“. А в начале восьмидесятых наступила эпоха „Штурманов" — этот тип ребячьих шверботов мы сконструировали и построили тоже сами: „Азимут", „Румб", „Экватор", „Пеленг"... Некоторые ходят до сих пор...
А что же делать с „Битанго"? Только одно: назвать так повесть воспоминаний. Может быть, она получится еще менее удачной, чем старый рассказ. Но, по крайней мере, в ней я опишу все как было...
Ветер над Гаваной не стихал. Местные жители говорили, что он — предвестник урагана, одного из тех, что не редкость в это время года на Антильских островах. Но пока урагана не было и ветер оставался умеренным ровным норд-вестом, который, слава Богу, делал терпимой тропическую жару.
И по-прежнему множество змеев реяло над Гаваной.
Я снимал „Зенитом" и кинокамерой множество мальчишек с их бумажными летунами, но никак не получалось, чтобы змей и его хозяин оказались в одном кадре: очень уж большое между ними было расстояние. Конечно, можно было повести объективом камеры по нитке от земли до неба и так показать: вот мальчик, а вот его змей. Но нить могла не проявиться на пленке, и получилось бы, что какое-то время в кадре пустота.