— Писсина — си, трабаха — но! — что значило: „Бассейн — да, работа — нет!**
Можно было до одурения нырять и плавать над лазурным кафельным дном, а потом валяться под солнцем на теплых плитах или „ловить кайф" в шезлонге. Кайф усиливался при мысли, что уже конец ноября и дома, наверно, снег идет. Или мерзопакостный ледяной дождь.
Между шезлонгов и легких столиков ходили спокойные, даже слегка величественные официанты. У них можно было купить фужер знаменитого (говорят, любимого Хемингуэем) коктейля „Дайкири" — смесь кубинского рома с молотым льдом. А если повезет, можно было получить „Дайкири" и бесплатно, по продовольственной гостевой карточке — это уж какой официант попадется. Часто попадались покладистые.
Заведовал „писсиной" инструктор-спасатель Рафаэль. Дядька лет тридцати, смуглый, курчавый, жизнерадостный. Был он общителен, знал немного по-русски и рассказывал про свою жизнь: как служил в армии, как женился, как закончил специальные курсы, чтобы вытаскивать нас, если будем „бульк-бульк“. Иногда он показывал это на практике. Пихнет кого-нибудь в воду и тут же хитрым приемом доставляет на край бассейна. Пикнуть не успеешь.
В общем, держался Рафаэль по-приятельски, хотя, казалось бы, причин для обид на „компаньерос советикос“ было немало. В первые же дни после приезда лихие юноши из ленинградского балета сломали доску для ныряния. Короче говоря, дотанцевались. А доска, по словам Рафаэля, стояла бессменно еще с той поры, когда „Гавана Либре" была „Гаваной Хилтон". Один известный (оч-чень известный) артист во время ночного веселья швырнул в „писсину" из окна верхнего этажа пустую бутылку, и рабочие, чистившие ранним утром водоем, заработали порезы.
Рафаэль показывал на верхние окна, сокрушенно покачивал головой, но меня и Барбудо похлопывал по плечам, давая понять, что ни в коем случае не считает нас виноватыми за шуточки земляка-лауреата.
Часто к Рафаэлю прибегал его сын Эдуардо, мальчик лет двенадцати. Тоже смуглый, белозубый, но светловолосый. Тоненький, гибкий. Слегка похожий на барабанщика Сережку Фоменцова из „Каравеллы". Прыгая в бассейн, он взлетал над водой как ласточка. Плавал, как рыба.
Но он не только развлекался. Часто видели мы его с ведром и шваброй — был у папы Рафаэля помощник.
Рафаэль не скрывал любви к сыну. Обнимет, прижмет светлую голову к курчавой груди, взлохматит мальчишке волосы:
— Интеллигента...
Для русского слуха звучало это в адрес мальчишки странновато, а по-испански всего лишь — „умница".
По словам Рафаэля, мальчишка замечательно учился, пробовал сочинять стихи и участвовал в выставках юных художников.
Конечно, Эдуардо любили и часто баловали сувенирами — значками, монетками, мелкими игрушками. Он не отказывался от подарков, но брал их смущенно. Шепотом говорил:
— Грасиас...
Потом отойдет в сторонку, возьмет сувенир в ладони, как птенца, и разглядывает.
Потом он стал живее, общительнее, даже болтать пробовал, как отец.
Однажды я подарил Эдуардо серебристый значок из серии „Русские народные промыслы". С изображением прялки. Эдуардо обычным шепотом сказал свое „грасиас" и вопросительно поднял коричневые глаза: что, мол, на значке за штука?
Я не знал, как объяснить, скреб в затылке. Потом вспомнил слово „лана". По-испански — „шерсть".
— Лана, Эдуардо. Для пряжи.......— И пальцами показал, как тетушки вертят веретено, свивают шерстяную нить.
Он мигнул. Потом закивал, засиял улыбкой. Тоже пошевелил пальцами, посмотрел почему-то в небо и убежал.
Не знаю, было ли это совпадением, или Эдуардо понял мое объяснение, как рассказ о нити, на которой запускают змея, но именно со змеем я увидел его на следующий день.
Он сидел на скамейке у пальмы, в сторонке от воды, и привязывал к „комете" хвост. Хвост был не мочальный, как у наших российских змеев, а из растрепанной веревки и с бантиками. А сам змей — знакомой мне конструкции — с дранками по краям и крест-накрест. Из тонкого желтого листа. Передняя дранка была выгнута пологой дугой. Нитка на ней — как тетива.
Я потрогал нитку — она тихонько зазвенела. Эдуардо улыбался и словно ждал чего-то.
— А трещотку будешь делать?
Он, конечно, не понял. Я помотал ладонью, языком изобразил треск. Эдуардо улыбался виновато: не могу, мол, сообразить, о чем вы.
Я жестом показал, что нужна бумага. Он из кармана просторных потрепанных джинсиков достал свернутый листок и тут же (вот интеллигента!) — тюбик с клеем. Я пошевелил пальцами: „А ножницы?"
Нашлись и ножницы — в складном ножичке со множеством предметов (наверно, тоже чей-то подарок).