Шмурло обернулся назад и увидел, что никакого прохода нет — сплошной серый гранит. Он схватил Дерябу за руку. Деряба что-то кричал, но из-за свиста ветра слышно было плохо. Наконец Шмурло разобрал:
— Вернуться, полкан, всегда успеем! А вот слесарей надо задержать: я когда командиром заставы был, двоих урок на территории Ирана два километра преследовал, пристрелил и обратно приволок — и то ничего!
Говоря это, Деряба бесстрашно склонялся с площадки и высматривал хищным глазом что-то внизу. Раздался треск и глухой удар: это оторвалась от ремня кобура с пистолетом, пригревшаяся подмышкой у капитана. Удар был такой сильный, что отколол кусок бетонной плиты. Обломок за компанию с табельным оружием полетел вниз, причем кобура давала бетону сто очков вперед. И там же внизу, полковник Шмурло рассмотрел две крохотные оранжевые пушинки.
— „Макар" чуть плечо не сломал! Там, что ли, магнит внизу? — кричал Деряба. — Но слесаря могут, а мы что — лысые? А ну, делай, как я!
И с этими словами прыгнул в бездну.
Нехорошо стало полковнику, но оставаться одному на такой высоте было еще хуже, поэтому он крепко зажмурился и с криком „Ура!“ шагнул вперед.
Но только в полете сообразил, что кричит вовсе не „Ура!“, а какое-то другое, совсем незнакомое слово.
Глава пятая
„Хорошо погуляли!"— пришло в голову Виктору Панкратовичу в самый момент пробуждения. — „Только вот где же и с кем? То ли в охотничьем домике в Заозерке? Или у Долгоногова? И кто же это со мной рядом лежит — неужели баба? Того и гляди, тесть-покойник узнает, вот неприятностей будет.
И окончательно проснулся по причине нелепости последнего рассуждения. Хотя именно здесь, в Замирье, оповестить покойника было в принципе возможно.
Тело, лежавшее рядом с листоранским королем, располагало грудью, в которой величина тягалась с упругостью. Виктор Панкратович потерял нить своих и без того хилых рассуждений и залюбовался соседкой по ложу. Красоту ее не портили ни цвет волос, ни тончайшая татуировка на сомкнутых веках. Охваченный эстетическим интересом, Востромырдин взялся за край одеяла и потянул...
— А-а-а! —- в страшном ужасе закричал первый секретарь.
Не было, правда, под одеялом ни чешуйчатого рыбьего хвоста, ни мохноногости с копытами, но все же анатомия жительницы Замирья отличалась от привычной ему весьма существенно. Да, с этими дамами только добром надо, иначе... Видимо, как раз отсюда брали свое начало страшные австралийские и нганасанские мифы о женщинах, которые в процессе любви губили самых сильных и смелых охотников...
Виктор Панкратович бросил быстрый взгляд на собственный телесный низ. Там, по счастью, было все на месте. Он еще раз заорал на всякий случай, чтобы соседка проснулась. Она и проснулась, разинула глаза, все поняла, прикрылась, обхватила голову государя своего, товарища короля, обеими руками и стала ее ласкать и миловать, приговаривая при этом всякие лестные для мужского достоинства слова, да такие убедительные, что Востромырдин даже ненадолго поверил и еще раз бросил взгляд на предмет восхваления. Но все было по-прежнему, как при Анжеле. Наложница не растерялась и сказала такую малоприличную ксиву:
Виктор Панкратович несколько даже утешился, устыдился своего страха и припомнил всякие потешные прибаутки на данный предмет. И тут же пришел ему на ум зеленый гребень вместо лысины. Он велел снова принести зеркало, и наложница тут же добыла таковое из-под подушки.
Виктор Панкратович с удовольствием отметил, что вчерашний загул не оставил на лице никаких следов. Гребень стал еще гуще и кучерявее. Но что-то все же было не так. Да, что-то не так. Он еще вчера это заметил, но хмель не позволил сообразить. Что-то не так с лицом. Это не его лицо. Точнее, не то лицо, которое он привык видеть в зеркале. В чем же дело? А вот в чем. Это лицо с предвыборного плаката. Лицо с фотографии. Зеркала здесь не дают зеркального отображения, а показывают прямо все как есть.
Только сейчас, впервые за сутки, Виктор Панкратович Востромырдин осознал весь ужас своего положения и ситуации в целом. Он здесь один, он здесь настолько одинок, что последний зэк в штрафном изоляторе старинной краснодольской следственной тюрьмы счастливей его. И все же нет полной уверенности, что это не проверка на лояльность. Говорят, в ЦК иногда устраивают подобные проверки, чтобы возвысить человека или уж погубить его до конца.