Коварные хитрецы посмотрели друг на друга с нескрываемым уважением : только руками развели. На Миканоре тоже было что-то вроде солдатского исподнего, и они походили сейчас на двух казарменных шутников, подложивших друг дружке под простыню металлическую щетку для зачистки контактов.
А в целом ночь прошла спокойно.
Утром Миканор навязал своим спутникам в качестве завтрака уж какой-то совсем особый корешок, коему он был, якобы, обязан своими достоинствами. Корешок и вправду был хорош, вроде горячей сардельки. Маркграф еще раз поцокал сокрушенно языком, осмотрев подкову, потом загремел латами, водружая их на седло. Шмурло и Деряба, отойдя в сторону, наблюдали за его действиями. Когда в седле образовался пустой всадник без головы, Миканор, нахлобучив шлем, проворно вскарабкался на дерево, примерился, и, словно бы складываясь в воздухе, рухнул вниз. Ноги его непостижимым образом проскользнули в кирасу через отверстие для шеи, да что ноги! И место их произрастания, и хваленое хозяйство, и крепкая грудь, : широкие плечи — словом, все тело маркграфа моментально заполнило латы, только защитные пластины шлема лязгнули о наплечники.
— Да уж, сорок пять секунд — подъем! — восхищенно сказал Деряба, лотом поинтересовался: — А если в степи придется, тогда как?
— В степи — другой разговор, — важно ответил рыцарь. — В степи как раз все наоборот делаешь, и слово совсем другое говоришь... В степи, знаешь, степнячки... — и сладко зажмурился.
Деряба, не желая чувствовать себя посрамленным, с места выполнил тройное сальто через голову, и они тронулись в дальнейший путь.
Вскоре им встретилось стадо голов на сорок, руководствуемое малолетним пастушком. Пастушок был пацан и пацан, он вежливо склонился в поясном поклоне перед конным, зато коровы... Уж такие это были коровы, что полковник Шмурло еще долго все оглядывался.
— Деревня близко, — определил маркграф. — Так что вы, друзья, начинайте.
Деряба набрал побольше воздуху.
— Берегитесь, люди знатные и простые, едет маркграф Миканор, Соитьями Славный!
Потом тот же текст провозгласил полковник, и дело пошло попеременно.
Труды их не пропали даром: едва лишь за поворотом показалась первая изба, как послышался сдержанный, суровый мужской плач и басовитые причитания. Навстречу конно-пешей группе поспешал пожилой крестьянин в полосатых оранжево-зеленых штанах и высокой меховой шапке, на которой болталась какая-то медаль.
— Здравствуй, твое сиятельство, а вот не изволишь ли откушать и выпить с дороги, а жены и девы наши все, как одна, ушли на ярмарку...
— Вот незадача, — сказал маркграф и подмигнул Дерябе. Потом ухватился за крышу ближайшей хижины и покинул седло.
— Врет староста, — сказал он спутникам. — Какая нынче ярмарка, когда птица Шарах еще не выла?
Тут он вспомнил насчет подковы и потребовал кузнеца.
Староста смущенно потупился и почесал ручищей щетинистый лоб.
— Не изволь гневаться, только наш кузнец, в столице по королевскому указу побывав, как бы умом решился: закрылся в кузне с подмастерьями и кует там счастия ключи.
— Чего кует? — удивился Миканор.
— Счастия ключи. Для воров, должно быть. Король им там какую-то волшебную песню пропел, вон он и кует. И вообще, теперь в деревне он главный, а не я...
— Вздор какой, — сказал маркграф. — Разве мало кузнецам почета и без того?
Староста только руками развел шестипалыми. Миканор велел подать себе бочку горячей воды для мытья, причем желал мыться непременно на улице, а староста дерзко доказывал, что в помещении куда удобнее, и ветерком не ознобит. Но маркграф настаивал, пришлось сделать по его.
Покуда рыцарь омывал усталые члены свои, староста по-свойски объяснил Шмурлу и Дерябе, что живут здесь люди беззащитные, так как барон ихний, по слухам, сгинул в Макуххе наряду с другими, иначе он ни за что не позволил бы порочному маркграфу полоскаться на глазах всей деревни.
— Мне-то что, — говорил староста. — Я своих троих дочек запихал в погреб, а двери еще телегой подпер. Я за людей сердцем болею, хотя от маркграфа этого дети, надо сказать, бывают крепкие и удачливые, но нельзя же так-то... Вон, гляди, гляди, как глаза-то сверкают!
И верно, за окнами, за дверными щелями то и дело вспыхивали любопытствующие огоньки.
Вернулся из бочки маркграф и немедленно стал допытываться у старосты, нет ли поблизости странствующих торговцев рабами. Староста отвечал, что нет и давно не было, а есть зато трактир, где сиятельного гостя и спутников его угостят как полагается и предоставят удобный ночлег в отдельном помещении. Миканор все никак не торопился завернуться в принесенную махровую простыню, повергая мужчин в бессильную зависть. Староста под видом почтительной заботы помог ему, отчего глаза, горящие по щелям, изрядно потускнели.