Трактир был чистый и просторный, в него набилось много деревенского люда, поскольку маркграф прибыл без войска и можно было не опасаться, что погонят в шею. Женщин в трактир, разумеется, не допустили, хотя визгу было много. Крестьяне восхищались плащами из шкуры голяка; потом один из них, бритоголовый крепыш, покопался в бороде и поднес к глазам Дерябы палец с небольшим насекомым — точной копией побежденного чудовища.
— У нас-то они вон какие, — объяснил он. — А там, за Рыхлой Водой, конечно, ему лучше не попадаться, — и казнил букашку между ногтями.
Наиболее бдительные стали требовать от Дерябы и Шмурла сведений о том, кто они такие и откуда. Маркграф горячо уверял, что оба ходят у него в пажах с раннего детства, но назвать имена затруднился и заорал, что негоже простолюдинам лезть в господские дела. Пришлось представиться самим, а Шмурло присовокупил, что оба они — советские специалисты, прибывшие работать по контракту с дружественным правительством Листорана, и всякому, кто их обидит, придется очень плохо на международном уровне.
— Тогда ясно, — сказал бритоголовый. — Вы вроде тех, что в прошлом году через деревню проходили, брагу скоропостижную научили нас делать... Точно, вашей они породы, вот и ноздри такие же...
— Стоп! — встрепенулся Шмурло. — Это государственные преступники! Только почему же в прошлом году? Мы же от них едва на полдня отстали!
— Вы, может, и на полдня,— сказал бритоголовый, — а у нас они были в прошлом году. Но люди они не простые. Вот Итап их провожал самолично...
Человек, назвавшийся Итапом, охотно рассказал, как сердечно попрощался с Рылом и Гидролизным за околицей, и было вот что: чем дальше уходили крамольные слесаря, тем выше ростом они казались, и, кабы не пошла дорога под уклон, то доросли бы и до самого неба. Деряба и Шмурло переглянулись. Мозги их отупели от постоянного удивления.
— А какого характера разговоры они тут вели? — спросил Шмурло.
— Характеры у них хорошие, всем бы такие, — ответил бритоголовый. Он был мужик как мужик, только' посередине черепа у него находилось застекленное отверстие, в глубине которого мигал в такт словам лиловый огонек. — Наш барон хотел было их повесить, но они сами кого хочешь повесят. Барон видит, что деваться некуда, и открыл винные погреба... Ну, тут вы нам не поверите, сколько выпито было... Старики говорят, что и не люди это вовсе, а...
— Отчего же? — перебил Шмурло. — Этому-то как раз поверим, человеку доверять надо, таков наш девиз. Так о чем они говорили с бароном, к чему последнего склоняли?
Но тут подали еду. Деряба подумал: „Если простой народ так питается, что же у начальства на столах?"
Маркграф ел жадно, да так много, словно с голодного острова приехал. И запивал все ведрами воды. Деряба забеспокоился, не станет ли худо новоявленному другу, и шепнул об этом бритоголовому.
— Вы люди пришлые, не знаете, — сказал тот. — Он же за себя и за коня ест. У баронов наших, видишь ли, кони особые, они даже и не кони совсем, они для баронов все равно что лишние ноги...
— Понятно, — сказал Деряба и схватился за голову.
— Только нынче остались кони без всадников, — продолжал бритоголовый. — Их в хозяйство не употребишь, и на мясо не пустишь — это же все равно что человечину есть... Говорят, в Макуххе все баронские кони так и стояли в королевских конюшнях, покуда не околели. Они же такие, что без хозяина двинуться не могут...
— Где же хозяева? — спросил Деряба.
Бритоголовый хотел было ответить, но тут все посетители трактира, словно истосковавшись по свежему слушателю, наперебой принялись рассказывать о страшных событиях в столице, начавшихся при новом короле.
Глава одиннадцатая
Люди в Макуххе по-разному оценивали резню, организованную во дворце. Многие говорили, что дать окорот баронам надо было давно, но не до такой же степени! Купцы и лавочники откровенно радовались, что не придется больше платить пошлину на баронских землях и славили решительность Виктора Панкратовича.
Из уст в уста передавался стух о том, как известный Раман из Саратора успел-таки, пользуясь своей знаменитой ксивой, расстроить желудки бросившихся на него убийц и уйти с конем безвредно, чтобы и дальше сочинять клеветнические песни и баллады.