Соратники ахнули.
— Такого сроду не было! Какой такой договор — в Аронаксе мать родную из-за пирога со жвирцами зарезали, отца родного кочевникам на мясо продали! Они сапоги-то, и те на голову натянуть норовят...
— Это все предрассудки, — сказал король. — Вы что, простой вещи понять не можете? В Аронаксе-то вышестоящая партийная организация!
Канцлер укоризненно покачал головой.
— Народ нас не поймет, государь.
— Да? Формулировок нахватался? А Варшавский договор с кем заключать будем? С баратинами?
Канцлер все понял и подмигнул Тубарету.
— Ну, если Варшавский — другое дело. Давно этот Аронакс пора прибрать к рукам...
— Тихо ты! Прибирало нашлось! Кто Семен Пантелеевич — и кто я! Вот когда переведут меня в Аронакс, тогда и поговорим. А пока следует субординацию соблюдать...
— Мудрости твоей, государь, постигнуть нам не дано, — грустно сказал Калидор. — Но все будет по твоему слову, ибо провижу скорую и славную победу...
— В каком состоянии королевская казна? — впервые поинтересовался Виктор Панкратович.
Канцлер покраснел и назвал цифру — с поправкой на собственное строительство.
— Сколько же это в рублях будет? — мучительно размышлял вслух король. — Все равно придется по максимуму платить, я все-таки не уборщица...
Он долго делал на бумажке соответствующие подсчеты и, наконец, подал ее канцлеру.
— Данную сумму, — торжественно сказал он, — следует незамедлительно отправить королю Аронакса Семену Пантелеевичу Скопидару Пятнадцатому...
— Грызи его хопуга, — машинально добавил Тубарет.
— Данную сумму? — не поверил канцлер. — То есть дань? Никогда и никому Листоран не платил дани, а уж тем более аронакским Скопидарам. Напротив того, они нам каждый год отступного платят, чтобы не обижали...
— Товарищи, товарищи, — сказал король. — Вы с Уставом знакомились? Вот и выполняйте.
— Срам какой, позор! — выкрикнул герцог.
„А вдруг это не Семен Пантелеевич? — подумал король. — Здесь ведь тоже сволочей хватает... Да нет, конечно, Семен Пантелеевич, больше некому..."
— Срам — партвзносы утаивать! — рявкнул он. Тут кстати пришлось волей-неволей растолковать соратникам, что такое партвзносы и на какие хорошие дела они обычно тратятся.
— Знал бы — сроду заявления не подавал, — ворчал герцог вполголоса. — Да еще на парткомиссии стыда хватил — что да что делал до семнадцатого года... Что делал, что делал... Что молодой герцог до семнадцатого года делает? За служанками бегает, вот что...
— Больно много воли берешь, товарищ герцог, — назидательно сказал Востромырдин. — Вот сам взносы и повезешь.
Тубарет запротестовал, что, мол, не дело оставлять войско без головы в такое тревожное время, но тут прибежал слуга с криком:
— Государь! К телефону!
В приемной страхолюдная секретарша-хопуга уже басила в трубку:
— А как тебя зовут, мальчик? Сережа? А ты вкусный?
Стараясь не глядеть на образину, Виктор Панкратович вырвал трубку:
— Востромырдин слушает!
— Дяденька! — раздался детский голос. — А где Баба-Яга? Ты ее убил?
— Убил, убил, — успокоил ребенка король. — Папа дома?
— Нет, папа на Марсе, я как раз в центр управления полетом звоню... А это не Центр? Тогда извините...
— Стой! Не вешай трубку! — взмолился Востромырдин. — Ну, мама дома? А дедушка? Дедушка у тебя коммунист?
— Дедушка у меня губернатор, — похвастался далекий Сережа.
Глава двенадцатая
...Есть пила „Дружба", а есть и пила „Любовь", и она куда страшнее, ибо первая уязвляет дерево, вторая же — самое сердце человеческое.
Наевшись, напившись, и наслушавшись новостей в трактире, маркграф Миканор, Соитьями Славный, со своими спутниками расположились ночевать в сарае, по-простому, на соломе. Миканор и Деряба дали друг другу на сон грядущий крепкое слово, что не станут предпринимать ночью никаких диверсий, потому что и без того от мужиков можно теперь ожидать всякого. Деряба от нечего делать принялся подначивать маркграфа: дескать, не обломится ему тут ничего, поскольку даже староста запер своих дочерей в погреб.
— Погреб — это пустяки, — сказал маркграф и мечтательно потянулся всеми косточками и хрящиками. — Всяко запирали. И на семь замков, и за бронзовой дверью.
С этими словами он добыл из переметной сумы струнный инструмент и перебрал тонкими пальцами по грифу.
— О! — оживился Деряба. — „Нейтральную полосу" знаешь?
Но маркграфу эта песня была незнакома, как, впрочем, и все остальные, предложенные капитаном. Вместо этого он тоненько-тоненько затянул: