— Видели, видели, — с удовольствием вспомнил Шмурло. — Так что веди нас в столицу — мы там тебе с опровержением поможем...
— Да какая столица! — в отчаянии вскричал маркграф. — Вам же говорят, что там нынче пустое место! Нет больше могучего Листорана!
И зарыдал — видно, не одна любовь была у него на уме.
Шмурло аккуратно свернул „Листоранскую правду" и спрятал ее за пазуху — пригодится.
Пока не стемнело, полазили по башне в надежде найти что-нибудь полезное. Самой полезной находкой, пожалуй, было сильно выдержанное вино, а одежда вся истлела, кроме кожаных камзолов да таких же коротких штанов.
Решили помыться и постираться колодезной водой, причем Деряба снова подшучивал над маркграфом и даже вспомнил частушку, которой его научили кубинские соратники в Анголе. Частушка безжалостно высмеивала окопавшихся в штате Флорида контрреволюционеров:
Вином угостили и оборванцев, которые взамен накопали в лесу корешков на закуску. Оборванцы жаловались, что корешков становится все меньше, поскольку ванесс почти всех истребили ядом и растения остались без присмотра. Сопровождавшая Дерябу прекрасная бабочка немедленно снялась с плеча и полетела хлопотать о природе.
— Хорошая девка, — сказал капитан вслед ванессе. — Я ее, пожалуй, с собой заберу. Выйду в отставку, женюсь, заведу огород, а она у нас главный агроном будет...
Шмурло вздохнул: слишком уж много знал капитан Деряба, чтобы ему вот так, спокойно, в отставку уйти.
— На ванессе, что ли, женишься? — спросил маркграф.
— Извращенец, — ответил Деряба. — Я с одной девушкой давно переписываюсь. Певица Лариса Толстоедова — знаешь?
— Знаю, — сказал Миканор, надевавший кожаные штаны.
Деряба уронил свежепостиранную рубаху в пыль.
— Знаю, — подтвердил маркграф. — Очень мы с ней неплохо время провели в Новом Афоне... Ой, что это я плету? У меня в голове все перепуталось...
Деряба, возобновив левой рукой стирку, правой взял Миканора за душу и принялся ее вытряхивать. Сообразительный Шмурло сразу же приступил к допросу, в ходе которого выяснилось, что ненасытный маркграф, когда ему надоедали местные красавицы, делал, оказывается, вылазки в Мир, причем как раз через знаменитую Новоафонскую пещеру. Вылазки свои он подгадывал к курортному сезону, раздевал обычно какого-нибудь пьяного и покорял сердца в его костюме. Женщины наши его крепко уважали и называли „Гивико", а что это такое — он, маркграф, и до сих пор не знает, зато знает массу ласковых русских и грузинских слов. Обнаружилось даже, что у них со Шмурлом имеется масса общих знакомых — и Клавдия Гуговна, и Ксюша Оберемок, и Натэла Никитична, не говоря уже об Анжеле Титовне...
— То-то она нас все время каким-то Гивико попрекала! — скрипнул зубами Деряба. — А это вот кто был! Собирайся, сволочь! Хватит нам тут ошиваться!
Но на землю резко пали сумерки, и пришлось развести костер у входа в башню. Решили все же ночевать на воздухе, не рисковать — сматеришься ненароком спросонок, тебя и накроет какой-нибудь трухлявой балкой. Оборванцы страшно обиделись, что зря занимались уборкой — ведь они никогда не служили в той же армии, что Деряба. Ворча, они тоже сгрудились вокруг костра, только баронет куда-то подевался.
— Не навел бы кого на нас, — заметил Деряба.
— Да я его это... На разведку отправил, — успокоил маркграф. — Девочки какие-нибудь, то, се...
— Девочки? — с сомнением спросил Деряба, но Миканор уже откупоривал бочонок с вином. Пили из дорогих резных кубков — их тоже решили прихватить с собой. Из леса доносился писк ванессы, дававшей наставления задичавшим травинкам. Девочки все не шли. Оборванцы ругательски ругали окаянного Гортопа Тридцать Девятого за разорение, хотя и признавали, что при нем был порядок.
Шмурло и маркграф состязались, перечисляя на память все рестораны от Трихополя до Сухуми. Деряба молчал: ему страшно хотелось домой, а здешние приключения не казались уже ни забавными, ни привлекательными. Потом он на всякий случай спросил про ангольского колдуна Булумбу — не видели ли здесь такого маленького, черненького, в побрякушках?
Маркграф как раз дошел уже непосредственно до ресторана „Апсны“ и сбился.
— Ты, Степан, должно быть, про Черного Карлика говоришь, его к ночи поминать не надо. Когда Шишел и Мышел возводили Земной Диск, этот Карлик им всяко пакостил, да и до сих пор не унялся. Только у тебя ведь копье из зуба голяка, он к нам подойти побоится.