— Трудно переоценить роль Верховного Главнокомандующего в достижении морально-политического облика советского народа, — деликатно заметил Авдей Фомич. — Но что вы делаете здесь в такое позднее время суток и без охраны?
— Своих охранников, лейтенантов Козлова и Сафронова, я тоже отдал туда, где они нужнее — в общежитие камвольно-суконного комбината. По душе пришлись швеям-мотористкам рослые, плечистые парни в штатском с военной выправкой и вправкой. Они переходят из комнаты в комнату, проверяя, все ли у девчат на месте. Задорный смех льется из окон общежития, обдавая теплой волной случайных прохожих. А я тайком от супруги разносил свою пятнадцатую зарплату наиболее низкооплачиваемым категориям трудящихся.
— Отчего же тайком? — нахмурился Авдей Фомич. — Неужели же Анастасия Петровна стала бы возражать? Разве такой помним мы Настю-комсомолку, любимицу всех ответственных работников города, края, да и самого Центра?
— Нет, не такой, Авдей Фомич, не такой. Да она попросту увязалась бы за мной — постирать, приготовить в рабочих семьях, повозиться с крепкими бутузами. Только ведь, сами знаете, — голос первого секретаря по-теплому вздрогнул, — сколько сил она отдает вечернему ленинскому университету миллионов...
— Да-а, — понимающе вздохнул Убиенных. — Я вот тоже относил свой спецзаказ работнице термического отделения Варваре Бородун, многодетной матери-одиночке. Представляете, Алексей Иванович, пятнадцать детей — и все от разных национальностей! Можно сказать, весь Союз в миниатюре, — директор невольно покраснел. — Поставил коробку у двери, позвонил — и вниз по лестнице, как постреленок...
— А все же верное решение мы приняли — отказаться от персональных машин, — сказал Воронов. — Теперь на них ездят их подлинные хозяева — люди труда. И для здоровья полезно — я уже забыл, когда в последний раз стоял в очереди на прием к участковому врачу в районной поликлинике, оснащенной по нашей последней инициативе. От ходьбы на свежем воздухе тканевые мышцы организма приобретают дополнительное значение, расширяется сфера деятельности дыхательных органов, совершенствуется перистальтика желудочно-кишечного тракта.
— Удается победить даже невралгические боли, отступает и опоясывающий нас лишай, — с законной гордостью заметил директор комбината.
Они оба помолчали.
— Ну, до завтра, Авдей Фомич, — сказал наконец Воронов. — А завтра на бюро будем Игошина разбирать. Завел, понимаешь, моду — вступать в развратные действия с лицами! Он у нас простым выговором не отделается, обязательно с занесением. И ты выступи, врежь ему по-нашему, по-большевистски! Только помни: Игошин для партии не потерянный человек, нам такие позарез нужны!
— Да, не будем рубить сплеча. Семь раз отмерь — один ответ! До завтра, Алексей Иванович! — уверенная фигура директора еще долго скрывалась в сумерках.
...В тесной прихожей Воронов встретил младшего сына Сергея, улетавшего на стажировку в Швейцарию с молодой женой Еленой, дочерью коллеги из соседней области. Таможенные формальности удалось преодолеть быстро.
— Совсем взрослый стал, Серега! — восхищенно сказал Воронов и потрепал сына по фиолетовому гребню на макушке. Звякнули заклепки, ордена и медали на кожаной безрукавке.
— Как говорится, из одного металла льют... Скоро мы таким, как вы, все бразды вручим, — пошутил он.
— А что? И примем, не испугаемся! — шуткой на шутку ответил сын.
— Не забудь передать привет директору „Нойцюрихербанка" доктору Дриттенрайху, большому другу нашей страны, не раз беседовавшему с Надеждой Костантиновной. Да ты хоть с матерью-то попрощайся!
Наконец самолет с сыном и снохой превратился в серебристую точку над океаном.
— Вот и разлетелись все мои воронята, — вздохнула Анастасия Петровна. — Вася в Штатах, Алена в Париже, а теперь вот и Сереженькин черед наступил... Не зря ведь говорится, что материнское сердце — вещун... Знала же я, что так и будет, когда за тебя замуж выходила...
Она заплакала, не скрывая нахлынувших слез. На ее все еще нестарой шее гордо сидела красавица-голова. Алексей Иванович обнял жену уверенной рукой и невольно подумал: „Годы проходят, а мои чувства к Анастасии по-прежнему свежи и крепки. Должно быть, так уж устроены мы, коммунисты."