Анастасия Петровна сразу же увлекла его в спальню.
— Это изделие выдающихся мастеров арабского мира, изготовленное под бомбами израильских агрессоров, - указала она на кровать, занимавшую добрую половину спальни. — Ты же знаешь, любимый, что даже незначительная перестановка мебели способна придать любовным играм дополнительную окраску. Усиливается приток крови, учащаются дыхание и сердцебиение. Наши годы — это далеко не старость. Вы еще долго можете наслаждаться всей гармонией полноты личной жизни.
— Да, — невольно согласился Алексей Иванович. — И знаешь, какое совпадение? Сегодня то же самое, почти слово в слово, говорила мне наша новая заведующая идеологическим отделом Ирина Прокопьевна Пинкова, когда я внезапно распорядился заменить венские стулья на финские. Видно, и впрямь наши женщины меняются, желая встать вровень со своими зарубежными товарками.
...Уже позже, укладываясь по стародавней, комсомольской еще, привычке поверх жены, Алексей Иванович невольно сказал:
— Настя, ты помнишь моего предшественника на посту первого секретаря краевого комитета партии, который пятнал звание коммуниста с танцовщиками в балете? Партия нашла ему дело по душе, доверив Большой Театр...
— Правильно ты говоришь, Алеша, — ответила Анастасия Петровна, размашисто поднимая тяжелые, нестарые еще бедра. — Только ты не такой — ты волевой, целеустремленный, не скованный стереотипами в партийной работе... 7
Светало."
„Все про меня... Про нас с Виктором", — думала, засыпая, Анжела Титовна. Светало.
Глава четырнадцатая
Одна женщина по радио все время поет: „О, если б никогда я вновь не просыпалась!", и она совершенно права. Зачем и просыпаться, коли тебя связали по рукам и ногам совершенно незаметным и предательским способом, да так ловко, что даже Деряба не проснулся. А когда проснулся да дернулся, было уже поздно. Он попробовал порвать путы напряжением мышц и чуть не заорал: так сделалось больно.
— Да, — сказал маркграф, охорашиваясь. Зеркальце он пристроил на сучке дерева. — Не повезло вам, уважаемые. Я в башне полазил и, на свое счастье, паука-термидона словил, он вас во сне и запутал. Так что лучше не дергайтесь, паутина у него такая — без рук, без ног останетесь и товарный вид потеряете...
Деряба хотел было высказать маркграфу все, что у него по этому поводу быстренько накипело на сердце, но не смог: Миканор и рты им со Шмурлом позаклеивал какой-то липучкой. А паутина и впрямь была особенной: при малейшем растяжении она раскалялась докрасна, словно нихромовая проволока под напряжением.
— Я так подумал, — продолжал не спеша злонравный красавец. — Жалованье мне из ваших органов еще когда-то будет, а есть, пить и прочее сейчас надо: конь от бескормицы уже с ног валится. Тут мне баронет как раз подсказал, что поблизости странствующий работорговец странствует, я за ним баронета и послал всего за пять процентов. Да еще и паучок-термидон подвернулся — одно к одному. Служили вы мне хорошо и верно, только сам посуди, как же мне вас в рабство не продать, когда у вас никаких документов нет? С документами, понятное дело, вас никто не купит, а так — с дорогой душой. Из тебя, Степан, добрый телохранитель получится, а полковника, скорее всего, охолостят...
Тут и Шмурло замычал, задергался. Вокруг головы маркграфа летала возмущенная ванесса, тоненько орала, а Миканор только отмахивался, памятуя о страшном заступнике и мстителе. Шмурло яростно подмигивал капитану до тех пор, пока Деряба не догадался, что это азбука имени Морзе.
„Товарищ капитан! — сигнализировал полковник. — Приказываю вам немедленно принять меры к нашему освобождению!"
„Ты этого козла вербовал, тебе и отвечать", — отмигался Деряба.
— А за козла отвечать будешь, — заметил, не оборачиваясь маркграф.
Некоторое время Шмурло беспорядочно хлопал веками, потом решился:
„Убей меня, Степа. Это приказ. Я знаю не так уж много, но под пытками могу рассказать практически все."
„Больно здесь нужны ваши тайны."
„Ах, уже и „ваши"?"
Чтобы утешить и развеселить полковника, Деряба стал то левым, то правым глазом рассказывать о том, как в Анголе попал в руки повстанцев. Его тогда посадили в термитник, решив, что советскому человеку самое место там, где безраздельно господствует принцип коллективного труда. Но термитник был такой большой, а самих термитов такая пропасть, что вскоре мышцы век у Дерябы устали и заболели, и осталось неясно, как отважный капитан сумел выкрутиться из такой сложной ситуации.