Ночевали в заброшенных домах, терзаемых одичавшей домашней нечистью, а то и прямо у дороги — чем дальше, тем сильнее она зарастала.
Маркграф, даром что на коне, даже и не пытался больше убегать: одном} здесь было не выжить. Как-то ночью в лесном распадке их едва не приковал навсегда Твердый Туман; а на следующее утро на дорогу из засады внезапно выскочили трое верховых кочевников. Тут штрафник-маркграф отличился и даже частично реабилитировал себя. Третий кочевник, истекая кровью, все же ушел, но видимо, до своих не доехал, потому что погони не было — или кочевники просто боялись леса. Зато вражеские лошади — почти нормальные, не как у Миканора — капитану с полковником очень даже пригодились, так как путь до Ущелья Быкадоров был неблизкий и много чего еще приключилось по дороге. Шмурло значительно похудел, возмужал и окреп. Он даже подумывал по возвращении уйти с идеологической работы на оперативную — после схватки один на один с беззубой тарарой вражеские диверсанты были ему нипочем.
Капитан же Деряба, напротив, чувствовал себя бесконечно усталым после бесконечных войн, и сильно жалел, что не накопил как следует денег на свой домик в теплом краю.
— Это не беда, — шепотом утешал его Шмурло. — Если мы и вправду выберемся в Новом Афоне, мы этого хлыща самого пастухам за хорошие деньги продадим, как бича — документов-то у него нет. Там такие дела в порядке вещей, национальный обычай. Будет овец пасти да про нас помалкивать: овчарки у них знаешь какие?
На привале у печально знаменитого в Листоране озера Сомовар полковник подхватил где-то неизвестную науке болезнь и начал отходить под наблюдением взявшего на себя медицинские функции Миканора. Незадолго перед кончиной он приподнялся на локте, простер руку вперед и сказал:
— Какой великий артист умирает! Не забудь, Пифагор, что мы должны Асклепию черного петуха. Больше света! Их штербе. Отстаивайте же Севастополь! Направление атаки — высота „Огурец“ и отдельно стоящее дерево...
Эти бессвязные речи до такой степени запутали самое Смерть, что она плюнула и в беспорядке отступила на заранее приготовленные позиции, оставив Шмурла в покое. Правда, маркграф утверждал, что спасли полкана примененные им, Миканором, целебные розги из копченого дерева — старинное народное средство.
Сразу же за озером начались кошмарные Толкучие Горы. Образующие их светло-серые скалы постоянно находились в движении, с пронзительным скрежетом терлись друг о друга, крошась в легкую пыль, забивавшую глотки. То тут, то там начинали бить родники с бурой горячей водой, но воду эту нельзя было пить ни людям, ни лошадям. Лошадей вели в поводу, удачно проскальзывая между зубцами гигантских каменных шестеренок, да одну из трофейных лошадей все-таки не уберегли, пришлось прирезать, на каковое зрелище маркграф, составлявший со своим конем почти единое целое, глядел с нескрываемым ужасом.
Деряба шел молчком, даже не пытался подбадривать спутников рассказами об Анголе и Афгане, где было еще хуже — и ничего, потому что на самом деле там было все-таки лучше. В какой-то момент несокрушимый капитан даже опустился на ходящий ходуном камень и заявил, что надо помирать, а померев, немедля очутишься в своем родном Мире, поскольку Мир и Замирье являются друг для друга Тем Светом.
Маркграф взвалил Дерябу на спину своего коня и повез дальше. Да, говорил маркграф, когда-то, в старые времена, люди действительно так и думали, но думали исключительно в силу своей глупости и неразвитости, и довольно странно ему, Миканору, Соитьями Славному, слышать от доблестного воина Дерябы такие детские рассуждения. В конце концов капитан устыдился своей слабости и пошел ногами, потому что нужно было успеть до темноты: в Толкучих Горах не ночуют. Да это, собственно, и не горы, а челюсти громадного окаменевшего древнего чудовища. Двигаться же' они продолжают исключительно по привычке.
Шмурло, обманувший Смерть, держался орлом и соколом. Он решительно запретил Дерябе именовать себя „полканом" и велел обращаться по всей форме. Капитан до такого позора не опустился, но „полкана" попридерживал.
Зато маркграф чистосердечно считал, что именно так Шмурла и зовут; имя же „Альберт" отказывался употреблять совершенно: разве можно такого хорошего человека навеличивать Альбертом, ведь Альбертами-то у нас знаешь, кого кличут? То-то же!
Все-таки удалось миновать опасное место до того, как Макухха упала за горизонт.
— Дальше-то пустяки остались! — ликовал маркграф у ночного костра. — Пройдем сначала Колючую Тундру, потом Благовонные Топи — там придется с гавриками повоевать, но они сейчас маленькие. Потом деревни пойдут, одна за одной, продадим кое-что, потом опять начнутся горы, но уже простые, а нам туда как раз и надо...