Выпрямиться после очередного приседания он не успел: капитан прыгнул ему на спину и поверг.
— Ты-то нам, гад, и нужен! — воскликнул Деряба, отвыкший от субординации до последней степени, поскольку поверженный, несмотря на бороду, оказался Виктором Панкратовичем Востромырдиным. На шум прибежали остальные. Виктор Панкратович узнал земляков и пришел в неописуемый ужас, восторг и замешательство, отчего и закричал по-болгарски:
— Добре дошли, братушки!
Но, вглядевшись в суровые лица, чисто выбритые зубом голяка, добавил шепотом:
— Нихт шиссен! Их бин дойче...
Тут он сообразил, что это не просто земляки, а как раз люди, отвечавшие в свое время за его охрану, и прибыли они не просто так.
— Здравствуйте, Степан Егорович и Альберт Петрович. Я всегда знал, что Родина меня не оставит. Я буду ходатайствовать о досрочном присвоении вам очередных воинских званий... Да что званий! По Герою схлопочете!
Будущие Герои хранили жестокое молчание.
— В древних исторических хрониках зафиксировано мое безупречное поведение на высоком посту, доверенном мне партией и правительством... Вот, поглядите!
С этими словами бывший легендарный король вытащил из лохмотьев партийный билет. Шмурло резко выхватил документ из рук бывшего подопечного и подошел к его изучению самым внимательным образом.
— Нехорошо получается, Виктор Панкратович, — сказал он, последовательно изучив каждую страницу. — Уплата членских взносов в особо крупных размерах — за это у нас по головке не погладят...
— Не пойду! — заголосил вдруг Востромырдин. — Вот тут, на месте, расстреливайте, убивайте — не пойду!
— И в самом деле, — встрял маркграф. — Зачем это мы его с собой потащим? Чтобы от нас девушки шарахались?
— Хватит звенеть, — распорядился Деряба. — Виктор Панкратович, чем же ты в этой глуши, кормишься?
Востромырдин смутился, хотя глаза его вспыхнули хищным блеском и тотчас же погасли.
— Да так... Питаемся помаленьку...
— Вот и накормил бы земляков.
...Внутри огригата было и темновато, и сыровато, но вполне уютно. Некоторые внутренние органы чудовища Виктор Панкратович приспособил в качестве мебели — неприятно, конечно, да зато мягко. А какой стол он накрыл нежданным гостям! („Дураку.понятно — взятки берет, — определил Шмурло. — Потому что место удобное")..
Деряба не понял и спросил:
— Тебе что, и сюда пайку привозят?
Вместо ответа Востромырдин махнул неопределенно рукой. Он уже сообразил, что полковник и капитан здесь не при исполнении. А когда ему представили маркграфа, даже обрадовался:
— Так вот ты какой! Орел! Правильно я тогда на пленуме за тебя заступился — ведь эти сволочи-бароны исключения требовали! А я им внушил: нельзя так с человеком, с ходу, не разобравшись...
Маркграф смущался, благодарил незнамо за что.
Наконец наелись и напились, и Шмурло, скверно улыбаясь, обратился к королю:
— Я весь внимание, гражданин Востромырдин...
Виктор Панкратович побагровел, и в тот же миг прямо из сводчатой стены помещения свистнула струйка жидкости, ожегшей щеку полковника госбезопасности. Тот взвизгнул.
— Желудочный сок, — пояснил Востромырдин. — Растворю к чертовой матери и переварю. Я огригат или нет?
Было слышно, как оскорбленное чудовище в гневе колотит хвостом. После неловкой паузы сообразительный маркграф предложил выпить мировую. Хвост успокоился.
— И чего вы за мной увязались? — демократично спросил Виктор Панкратович.
Деряба рассказал про слесарей, которые в здешних условиях постепенно переродились в мифологические фигуры.
— Что бы вам пораньше прийти, — огорчился король. — Я бы вас на антирелигиозную пропаганду задействовал. Вы бы этих так называемых богов разоблачили, как пьянь и рвань!
Посмеялись над Незадачливыми слесарями, рассказали о победах над зубастым голяком и другими противниками, о том, как вели непримиримую борьбу с рабовладельцами и о прочем. Виктор Панкратович слушал с нескрываемым интересом, поскольку весь отпущенный ему судьбой срок правления просидел во дворце и представления не имел о том, чем живут простые люди. Мало-помалу он и сам развязал язычок.
Период первоначальных успехов и достижений на листоранском престоле он освещал, может быть, даже слишком подробно. Истребление баронов было представлено как вспышка справедливого народного гнева. Перейдя же к разделу самокритики, Востромырдин приуныл и сделался косноязычен.