Огригат тяжело развернулся и пополз назад, помахав на прощание хвостом.
— Не сожрал, — облегченно выдохнул Шмурло.
— Да все люди, в общем-то, нормальные, — сказал Деряба. — Это жизнь у нас сволочная.
Дальше шли без приключений, только зябко было. Мало-помалу в разговорах перешли на русский. При этом выяснилось, что у маркграфа чудовищный кавказский акцент и весьма ограниченный запас слов, более всего подходящий для обольщения курортниц.
Наконец Деряба обернулся и погрозил оставшемуся позади Замирью кулаком.
— Мы еще вернемся! — устрашающе пообещал он, а потом подумал и добавил: — Хотя зачем?
Потом маркграф налетел в темноте на кабель и заорал, что здесь полно змей. Они уже были в освоенной части пещеры. Но светильники не горели, и экскурсантов, к счастью, не оказалось. По мосткам шлось веселее. Потом, чертыхаясь, побрели по шпалам железной дороги, ведущей на поверхность.
Наверху света тоже не было, не было даже сторожа, а то Шмурло на всякий случай разработал легенду о заблудившихся пьяных туристах, благо перегар был натуральный.
Входные двери пришлось взломать. Они оказались на невысокой каменной площадке. Стояла густая южная ночь — хорошо, что факелы не бросили. Света в поселке Новый Афон не было, внизу стоял обгоревший остов „Икаруса". Внизу, у моря, поднималось зарево, что-то горело. Где-то невдалеке тарахтели автоматные очереди.
— Куда-то мы не туда пришли, — сказал Деряба.
— Туда, туда, — уверил Миканор. — Вот влево немножко подвинемся — там хорошая женщина живет. Библиотекарь. Наташа зовут...
— Подруги есть? — с надеждой спросил Шмурло.
Юлия Старцева
УБИТЬ ЗМЕЮ
(Джатаки о перерождениях)
Первое утро было чистым, и глубокие воды — тихими. Когда жрец затеплил копьецо лампадного пламени, взошло солнце.
Размышляющий над водами отвел взор от текучего, живого зеркала и забыл о себе. Высветился росистый куст и птичье гнездо в ветвях. Пробудившись, запела птица. В гнезде затрепыхались, запищали птенцы.
Змий был хитрее всех зверей полевых, с тяжелой златокованой чешуей и золотыми же неподвижными зрачками.
Шелковый свист скользящего по ветвям тела. Золотые с вертикальной черной ниточкой зрачки нависли над птенцами, и раздвоенное жало, как вьюн, мелькало вверх и вниз.
И райский лепет был заглушен мрачной фразой из шипящих звуков, и сорвался в горестный вскрик.
Так совершилось первое зло, — но, жалея легкие, отливающие радужно птичьи перышки и разгневавшись на лениво уползавшую змею, Размышляющий над водами увидел себя в невечных существах. Второе утро обещало быть иным.
...У илистой реки, в густом кустарнике жила мангуста. Если бы нашелся сын раджи, любитель игрушек из коричневого плюша с умными бисерными глазами, он забрал бы мангусту во дворец и веселился, слушая боевой вопль „рики-тики-тик“. Но никакого сына раджи не было, да и сумеречный небольшой храм был заброшен. Кости странника-саньясы, забредшего на свою беду в святилище танцующего бога, белели на земляном полу, а у подножия, смутно блестя чешуей, обвился наг — властелин этих мест.
Вражда была давней, как жизнь. Отродья чешуйчатой скользкой гадины наводнили окрестности храма, и мангуста, прыткая маленькая охотница, истребила их немало. Но самый зловещий и крупный наг всегда ускользал от нее.
Мангуста старела. Шерсть у пасти побелела, и глаза стали не так зорки, как прежде. Чаще приходилось голодать или довольствоваться лесными мышами. А вымечтанное лакомство стерегло подножие кумира в старом храме. И однажды мангуста пробралась туда.
Вопросительный знак врага, стылая злоба его крови.
Воздушный танец, разученный отродясь, — наскок, укус, отскок.
Змеи живут долго, а старость мангусты убила ее. Напоенные смертью зубы вонзились в затрепетавший меховой комок, и еще, и еще раз. Через минуту наг проволочил неуязвимое длинное тело — слизистый след в пыли — к ступеням бога, застывшего в вечном движении.
...У мангусты не было имени — ведь ее не видел и не приручил человек. Тот-Кто-называет. Седого отшельника, сгорбленного над манускриптами в башне, звали славным именем Раймонда Луллия, но он помнил жизнь убитого змеей зверька. Он сам был мангустой — тысячелетие тому.
И вот алхимик Раймонд Луллий сидит у колдовского огня, терпеливо слушая гудение раскаленной реторты в атаноре. Рукопись на его дрожащих от старости, костлявых коленях полускрыта плащом, что означает сокровенность знания, — sapienti sat... Цвет плаща белый, символизирующий чистоту помыслов. Две змеи, впившиеся друг в друга, образуют пояс — напоминание о вечном враге и повторяемости всего сущего.